Когда взрослеют сыновья

XIX ВОЗВРАЩЕНИЕ

…Ахмади не хотел, чтобы его видели, и потому они слезли с грузовика, не доезжая Парси, и пошли пешком, дабы скоротать в пути длинный летний день и войти в свой аул уже затемно. Ярко и празднично цвели луга. На яблоневых деревьях уже зрела завязь. Пахло медом и полынью. Ахмади шел молча, стараясь по запаху воссоздать картину цветущего лета.

Ощущать прикосновение теплого ветра, слышать шелест травы, рокот водопада, звон цикад и не видеть ничего этого — не видеть тех тропинок, изгибов, поворотов, по которым бегал мальчишкой, не сознающим своего огромного счастья, — это было выше его сил, как выше сил любого, даже самого мужественного человека.

Но, конечно, из них троих сильнее всех страдала Аминат. Из головы ее не шел разговор между сыном и Аймисей, подслушанный ею в поезде. «Зачем тебе нужен муж, который никогда не увидит ни улыбки, ни слезы в твоих глазах», — глухим, сдавленным голосом говорил Ахмади. «Если бы ты знал, если бы ты только знал, как ты нужен мне!» — с отчаянием отвечала Аймисей.

«Надо оставить их одних, пусть поговорят. Неизвестно еще, будет ли дома такая возможность», — подумала тогда Аминат и теперь искала предлог, чтобы уйти.

Наконец она решилась:

— Дорогие мои, я пойду вперед, чтобы все приготовить дома к вашему приходу. А вы не спешите, гуляйте, отдыхайте, дышите… Вам теперь отдых ох как необходим!

И не успели они оглянуться, как она уже скрылась из глаз.

Чуть в стороне от дороги стояла высокая орешина. Ахмади хорошо знал это дерево. Не раз мальчишкой с гурьбой таких же сорванцов он прибегал сюда и набивал карманы орехами. На обратном пути ему даже приходилось придерживать штаны, чтобы они не спали под тяжестью добычи.

Когда-то, давным-давно, это дерево посадил его прадед для путников, идущих издалека: широкая крона спасала их от жары, а орехи от голода.

Вот и сейчас Ахмади и Аймисей, не сговариваясь, присели под его ветвистую колышущуюся тень.

Долго молчали.

— Ахмади, — наконец сказала Аймисей и осторожно дотронулась до его руки, — я хочу тебя о чем-то спросить. Это очень важно. Только дай мне слово, что ты ответишь правду.

— Слово солдата, товарищ старший лейтенант, — попытался отшутиться Ахмади.

— Не смейся, Ахмади. Это очень-очень важно. Скажи, ты меня любишь так же, как прежде? Или… или… ведь на войне не только убивают…

— Ты для меня сама жизнь, — глухо сказал Ахмади.

И Аймисей поняла и заплакала. Она потянулась к нему, прижалась щекой к его жесткой шинели и почувствовала его тяжелое горячее дыхание. Вдруг он отстранился от нее и замер.

— Аймисей, ты слышишь, конь скачет нам навстречу…

— Нет, милый, это река гремит в ущелье.

Но через некоторое время Ахмади снова сказал:

— Аймисей, слышишь, кто-то поет…

— Нет, дорогой, это шумят деревья, шелестят травы, переливаются родники.

— Аймисей, кто это дышит совсем рядом? Может быть, за скалой прячется тур?

— Нет, мой родной, это вздыхает пропасть.

— Аймисей, мне кажется, я вижу белое облако. Когда я шел к тебе, оно всегда бежало впереди меня, как ягненок, и приводило к твоему крыльцу. Скажи, оно и сейчас бежит перед нами?

— Нет, моя жизнь, — грустно отвечала Аймисей, — сейчас уже поздний вечер, и облако улеглось на грудь скалы. Оно, наверное, устало ждать тебя и уснуло.

…Уже звезды гроздьями нависали над горами, как зрелые плоды дерева-великана, раскинувшего свои могучие ветви над всей округой, когда они остановились на развилке двух тропинок.

— Ахмади, — попросила Аймисей, — пойдем сначала к нам. Ведь я не была дома с самого начала войны.

Так и вошли они в аул, обнявшись, под одной шинелью, хранимые силой и глубиной своего чувства, ибо на свете есть что-то такое, что бережет любящих.

— Вот дом дяди Кебеда, — отметила Аймисей, вглядываясь в темноту. — И ворота новые, — значит, жив…

С болью оглядела она дом тети Хажар, обветшалый, поникший, со сломанной жердью, свисающей с крыши, с перекошенными воротами на ржавом замке.

Еще три шага, шаг, и за поворотом будет ее дом…

— Свет! — вскрикнула Аймисей. — Во всех окнах свет! Ахмади, ты видишь… — и… осеклась.

Отстранившись, он стоял неподвижно, подняв к звездам бледное жесткое лицо.

— Прости меня, — бросилась к нему Аймисей.

— Во всех окнах свет, — безжизненно повторил он. — Я рад, я очень рад…

Но даже это не могло омрачить ее счастья. Она рассмеялась и, как в детстве, ударила растопыренными пальцами по свежей глине забора, нового, только что обмазанного, и ее сильная рука глубоко ушла в мягкую податливость глины. А это было хорошей приметой. В горах считают, что отпечаток руки на свежей глине оберегает дом от болезней и несчастий.

Аймисей схватила Ахмади за руку и потащила его за собой. Но так как на ступеньках крыльца он замешкался, она бросила его руку и побежала одна.

В горах не принято запирать двери; Аймисей с бьющимся сердцем толкнула ее, и… запах чесночной подливы, смешанный с горьковатым запахом дыма от тлеющих кизяков, ударил ей в лицо — родные, ни с чем не сравнимые запахи дома, детства, родины…

Никем не замеченная, Аймисей прислонилась к косяку двери и закрыла глаза.

— Опять тебя в председатели прочат. Как же ты без ноги будешь лазить по горам? — услышала она голос матери, и сладкая дрожь от звуков этого родного голоса прошла по ее телу.

— А много ты теперь найдешь таких, чтобы с руками и с ногами, — отвечал дедушка Хирач. — Ничего, справится, была бы голова…

— Пусть поступает как знает, — примирительно сказала мать.

Аймисей не могла больше выдержать.

— Мама! — крикнула она, и брезентовый вещмешок с тяжелым стуком упал на пол.

— Вабабай! — Женщина выронила дуршлаг, которым она в это время вылавливала из казана хинкал.

От блюда поднимался горячий пар, и потому она не могла разглядеть вошедшую.

— Мама! — повторила Аймисей и обняла мать. С болью она ощутила в своих руках легкое, как бы усохшее тело, увидела седые волосы, рассыпающиеся из-под черного платка.

— Кто это? — тревожно спросил Хирач, завозившись на своей шубе, где он сидел и курил кальян.

И уже отец, встав с табуретки, придвинутой к очагу, опираясь на костыль, спешил ей навстречу.

— Кто-то пришел? — беспокойно переспрашивал Хирач.

— Это я, дедушка!