Страница 75 из 160
Уже рассвело, когда она вернулась на прежнее место. Околевший бык и арба были густо занесены снегом. Аминат смела с арбы немного снега, села на нее и заплакала. «Байсунгур, солнышко мое! — все громче причитала она. — Почему ты не взял меня с собой? Зачем оставил здесь на муки и поругание? Теперь на меня будут смотреть как на саклю, построенную у дороги, куда может зайти каждый кому не лень. Этот негодяй назвал меня вдовой и хотел дать мне свою ласку как подаяние. Байсунгур, любимый, я была с тобой как родник, бьющий на груди горы, как звезда в середине неба. Наверное, я, неблагодарная, не ценила своего счастья, потому аллах и отнял его у меня».
Ахмади же вспоминал тот день, о котором он не рассказывал никому и никогда, — день, когда он в последний раз видел белый свет.
Шел второй год войны. На счету Ахмади было уже тридцать семь вражеских бомбардировщиков.
Но в тот день… три «мессершмитта» налетели неожиданно. Ахмади понял, что он окружен и что, быть может, это конец. Оголенными, напряженными до предела нервами он почувствовал необратимость этой минуты, от которой зависело, жить ему или не жить. Последнее, что увидел Ахмади, — это все-таки сбитый им, накренившийся, охваченный черно-красным пламенем, тридцать восьмой на его счету вражеский самолет.
Это было последнее мгновенье его зрячей жизни.
Очнулся Ахмади в теплой дремотной темноте. Пошевелил ногами — целы. Потрогал голову — туго забинтована. И тогда в его памяти медленно всплыла картина последнего боя. Он понял, что жив. Даже сообразил, что в госпитале. А поскольку вокруг была кромешная тьма, он решил, что это ночь. И вдруг его ухо уловило хлопанье двери, скрип костыля, потом он услышал чей-то смех и громкие голоса, и тревожное, еще не осознанное ощущение беды сжало его сердце.
И, помимо своей воли, он закричал так, таким нутряным животным криком, как кричат из последних своих сил люди и звери, если они ранены смертельно.
Кругом забегали, засуетились.
— Успокойтесь, вам нельзя волноваться, — услышал он мягкий, но настойчивый женский голос. — Вы в госпитале, вы ранены…
Больше Ахмади ничего не слышал, потому что силы оставили его, он потерял сознание.
Его слепоту долго скрывали от него. Говорили, что это повязка закрывает глаза, чтобы их не раздражал свет: ведь высокая температура горящего самолета вызвала раздражение слизистой оболочки.
Но Ахмади недолго верил этому.
И началась изнурительная борьба между больным и врачами. Больной требовал прямого ответа. Врачи прибегали к уловкам. Наконец Ахмади объявил голодовку, и тогда они вынуждены были открыть ему страшную правду.
С того дня жизнь потеряла для него всякий смысл. Часами он лежал неподвижно, не говоря ни слова, не участвуя в жизни палаты, не интересуясь судьбами тех, с кем свела его здесь судьба.
Он отказывался вставать, выходить на прогулку и даже проявлял полное безразличие к сводкам Информбюро.
И вдруг в один из таких дней, когда он, как обычно, лежал на спине, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, глядя в потолок невидящими глазами, в палату кто-то заглянул, и женский голос на ходу выкрикнул: «Байсунгуров, к вам пришли!»
Не сразу до него дошел смысл сказанного.
И только когда соседи по палате несколько раз окликнули его, он впервые после того дня, когда узнал правду о своей беде, почувствовал, как в нем пробуждается жизнь. Наверное, так парализованный вдруг ощущает, как по его ногам, еще вчера нечувствительным, пробегают мурашки, словно токи жизни. Дрожа, он спустил с койки ноги, нащупал руками стену и вышел в коридор.
— Ахмади! — услышал он такой знакомый, такой единственный голос и, слабея, протянул к нему руки.
И тогда к этому голосу прибавился другой, полный страдания и счастья:
— Ахмади, солнышко мое бесценное!
Он неуклюже шагнул вперед и уронил лицо на огрубевшие руки матери.
Только позже он узнал, как обе женщины разыскивали его, как, списавшись, наконец встретились здесь, в госпитале, как спешили к нему, Аминат — из аула, Аймисей — прямо с фронта.
— Ахмади! Ахмади! — шептали вокруг. — Ты что, заснул? Тебе слово…
Ахмади вздрогнул, с трудом возвращаясь в сегодняшний полдень, на это торжество, посвященное им, участникам минувшей, но не забывшейся войны, в этот переполненный зал, который сейчас, примолкнув, ждал его слова.
Ахмади встал, еще не зная, о чем он будет говорить.