Страница 42 из 58
Брайс продолжает слизывать с меня все до капли, а его пальцы лениво двигаются внутрь и наружу, пока мое тело не перестает дрожать.
Он снова поднимается по моему телу, целуя влажную от пота кожу до самой челюсти.
Я хватаю его за затылок и направляю его губы к своим, когда головка его члена упирается в мой вход. Он проводит ею по моим складкам, покрывая моей влагой, прежде чем одним толчком входит в меня.
— Боже, как хорошо чувствовать тебя внутри, — шепчу я ему в губы.
Он рычит и впивается пальцами мне в бедра, выходит, а потом резко вбивается обратно.
— Вот так, Рай. Прямо там.
Звук, который он издает, когда я называю его Раем, выходит низким, гортанным, и он начинает вбиваться в меня, будто одержимый.
Я чувствую, как новый пик поднимается от основания позвоночника, и начинаю царапать его спину. Мои ноги крепко обвивают его талию и начинают бесконтрольно дрожать.
Он замедляется. Толкается жестко и глубоко.
И я рассыпаюсь. Тело каменеет, мышцы сжимаются вокруг его члена, обрывая тонкую нить контроля, за которую он, кажется, еще держался. Его глаза зажмуриваются, голова откидывается назад, и он изливается в меня.
Когда мы оба возвращаемся на землю, я поднимаю на него глаза. Он все еще внутри меня, наклоняется и еще раз глубоко целует, прежде чем выйти.
С чувством полного удовлетворения я вытягиваю руки и ноги, а он исчезает в ванной. Когда возвращается уже без презерватива, забирается рядом и накрывает нас одеялом.
Я поворачиваюсь на бок, а Брайс обвивает меня рукой и притягивает спиной к своей груди.
— Сладких снов, Чак, — шепчет он в темноту, а я закрываю глаза и позволяю сну утянуть меня за собой.
Я просыпаюсь от шума льющейся воды. Секунду я не понимаю, где нахожусь. Открываю один глаз и вижу свою нетронутую кровать у окна. Отель. Я в отеле в Оклахоме, и я в кровати Брайса.
— Боже, — шепчу я и резко сажусь.
Простыни спутались вокруг меня, а мое платье лежит кучей на полу. Пульс учащается, когда воспоминания о прошлой ночи захлестывают мозг.
Что я натворила?
Прежде чем я успеваю прийти в себя, дверь ванной открывается, и выходит Брайс — совершенно, беззастенчиво голый.
— Доброе утро, — говорит он так, будто это самая обычная вещь на свете.
Полотенце свободно висит у него на шее, капли воды держатся на темных завитках волос на груди.
— Собираешься проспать весь день?
Я оглядываю темную комнату.
— Который час?
Он усмехается.
— Почти полдень.
— Что?! — Я уже не помню, когда в последний раз просыпалась позже семи.
Он ухмыляется, ничуть не встревоженный.
— Ага. Так что шевелись, дорогая. Нам надо быть на арене меньше чем через час.
— Через час?! — Я вскакиваю с кровати, прижимая простыню к груди, и ищу взглядом чемодан. — Почему ты меня не разбудил?
Он берет джинсы, явно развлекаясь.
— Ты выглядела такой умиротворенной и довольной. Не хотел тревожить.
— Умиротворенной? Ну сейчас я ни черта не умиротворенная, — визжу я, бросая одежду на кровать.
— Именно. — Он застегивает рубашку, потом улыбается через плечо. — К тому же я решил сначала принять душ. Проверить, что ты не израсходуешь всю горячую воду, как вчера.
Я швыряю в него подушку.
— Ты задница.
Я влетаю в ванную с бешено колотящимся сердцем и захлопываю за собой дверь. Из зеркала на меня смотрит мое отражение: растрепанные волосы, припухшие губы, пылающие щеки. Я убираю волосы с шеи и начинаю искать хоть какие-то багровые следы. Ничего.
Слава богу.
Я опираюсь о столешницу, упершись руками в прохладный мрамор, и шепчу себе:
— Какого черта ты натворила, Чарли? В первую же ночь? Могла бы хоть немного дольше сопротивляться!
За дверью я слышу, как Брайс что-то мурлычет себе под нос.
И, черт возьми, мне нравится просыпаться и видеть его. Нравится слышать его.
Арена гудит так, будто уже полна народу, хотя зрители появятся на трибунах только через пару часов. В раннем послеобеденном воздухе густо висят запах солярки, пыль и беспокойное топтание скота. Лязг металлических ворот и голоса мужчин, перекликающихся во время подготовки к вечернему празднику, будят что-то глубоко во мне. Я всего пару месяцев не выступаю, но уже скучаю. Скучаю по этому ожиданию и всплеску адреналина.
Чарли идет рядом со мной через зону подготовки. На ней бордовая футболка с треугольным вырезом, заправленная в выцветшие джинсы. Они такие заношенные, что почти повторяют каждый изгиб ее тела. Волосы мягкими волнами спускаются по спине, ковбойская шляпа надвинута низко на лоб. Она почти ничего не говорит, но ее взгляд замечает все: быков, наездников, бригады, тянущие кабели и устанавливающие камеры. Она смотрится здесь уместнее большинства мужчин, что слоняются вокруг.
Мы подходим к трейлеру Bull Rope Whiskey, припаркованному рядом с фургонами спонсоров. Чертовски стильная штука: матово-черная обшивка, медная надпись с логотипом. Рядом красуется эмблема Dry Canyon Distilling, а ниже выведено мое имя.
Внутри нас встречает прохлада. Пара девушек из службы связей с общественностью Bull Rope уже ждут: сияющие улыбки, планшеты в руках.
— Мистер Рейнтри, — щебечет одна из них, — мы так рады, что сегодня вы официально представляете наш бренд.
Я киваю и одариваю их выученной полуулыбкой. Они ведут меня к кожаному дивану, где разложена новая экипировка. Жилет с логотипом, хрустящая рубашка на пуговицах, кожаные чапсы с бахромой и серебряные шпоры, ловящие свет.
— Мисс, вы можете присесть, пока мы его подготовим, — говорит Чарли одна из девушек.
Она опускается на диван и закидывает ногу на ногу. Я замечаю усмешку на ее губах, когда стягиваю футболку, надеваю зеленую рубашку и влезаю в жилет. Ее взгляд скользит по нашивке Bull Rope у меня на груди, а потом поднимается к моим глазам.
— Неплохо, — бормочет она.
Девушки хлопочут вокруг: подтягивают ремни, смахивают пыль с моих плеч, проверяют, как все сидит, меняют коричневые чапсы на черные. Они профессионалы, но все равно странно, когда тебя одевают, будто ребенка.
— Теперь сапоги, — говорит одна и присаживается, чтобы открыть коробку у моих ног. Она помогает мне надеть новую пару: черная страусиная кожа с полированной серебряной вставкой.
Я смотрю на Чарли. Она откинулась на спинку, раскинув руки по верху дивана, словно наслаждается представлением.
— Удобно устроилась? — спрашиваю я.