Страница 14 из 125
Блять. И неважно, насколько приглушенным был свет, сколько дыма стояло в воздухе и как сильно я устал. Она была чертовски хороша.
Не говоря больше ни слова, я довел ее до двери и указал пальцем в конец квартала, пока к крыльцу подкатывал затонированный внедорожник.
— Штрафстоянка там.
Амелия сглотнула, кивнула и пошла по тротуару.
— И, Анджела?
Какое-то мгновение она продолжала идти, пока до нее не дошло, что я обращаюсь именно к ней.
— Да?
— Береги себя.
Она кивнула.
— И не возвращайся.
К тому времени как я добрался до своей квартиры, Корделия уже улеглась. Ее трехчасовая сигарета еще тлела в пепельнице у двери, а значит, мы разминулись совсем ненамного.
Ну и ладно. Около шести она снова выйдет покурить — как раз в то время, когда я буду уходить, чтобы замучить себя зверской тренировкой и хоть как-то разгрузить мозги.
В последнее время мы оба почти не спали.
Я отпер замок, толкнул дверь локтем и захлопнул ее носком ботинка. Сразу пошел к кухонной раковине и запястьем повернул кран с горячей водой. Кровь на костяшках пальцев уже засохла, превратившись в ржавые корки, но стоило подставить руки под струю, как вода окрасилась в багровый цвет и потекла в слив.
Смыв основную грязь, я густо намылил руки и принялся оттирать каждую складку на коже, проходясь под ногтями щеткой, которую специально держал у флакона с мылом.
Ночка выдалась паршивой. К счастью, Амелия уже давно свалила, когда началось самое интересное.
Вода шумела в раковине, я уперся предплечьями в ее край и медленно, глубоко дышал, уставившись на щетку. Но вместо жесткой щетины, вычищающей чужую кровь с моих рук, я вдруг увидел шелковистые, как кукурузные рыльца, волосы, намотанные на мой кулак, пока я...
Блять.
Нет. Нельзя туда скатываться. Я уже сто лет об этом не думал. Когда я только начал работать на Джона Валентайна, я еще пытался разделять работу и личную жизнь и даже заводил какие-то отношения в свободное время. Так продолжалось, пока до меня не дошло, что у Джона Валентайна никакого свободного времени не существует в принципе.
Если ты у него на зарплате, каждая минута твоей жизни принадлежит ему, независимо от того, на задании ты сейчас или нет.
Учился я быстро и взял за правило не наступать на одни и те же грабли дважды.
Я сполоснул щетку для ногтей, залил ее антисептиком, а потом опрыскал всю раковину и тщательно протер. Вернулся к входной двери и проделал то же самое с дверной ручкой и ключами.
В глазах уже мутилось, пока я записывал события прошедшего дня, словно влюбленный пацан, строчащий в дневнике. По крайней мере, ощущалось это именно так. Бесполезный монолог, который никто никогда не услышит.
Затем по привычке закинул вещи прямиком в стиральную машину, бахнув туда щедрую ложку пятновыводителя, чтобы расщепить гемоглобин, запустил стирку и разложил у кровати завтрашнюю одежду и мотоботы.
Никаких шнурков, само собой. Шнурки — это уязвимость. Могут развязаться. Помешают бежать или споткнешься. Никаких шнурков.
Как и в любую другую ночь до этого, я огляделся, проверяя, смогу ли в случае чего собраться и уйти меньше чем за тридцать секунд, закрыл глаза и попытался уснуть.
Обычно в такие моменты в голове жутким калейдоскопом крутились обрывки того, что я натворил за ночь, и я снова открывал глаза, чтобы уставиться на полупустую квартиру, которая могла принадлежать кому угодно, только не мне.
Но не сегодня.
Сегодня, едва я закрыл глаза, мне почудился запах лаванды. Я представил горящие свечи, книги на прикроватных столиках и бейсбольные сувениры. Представил волосы цвета солнечного света и глаза цвета Атлантики. Представил безвкусную девичниковскую тиару и размазанную тушь.
А потом я стал фантазировать о том, от чего еще у Амелии Хоторн могла бы потечь косметика. О чем-то хорошем. О том, что заставило бы ее посмотреть на меня так же, как тогда, когда я назвал ее умницей.
И впервые за долгие годы я уснул.