Страница 3 из 82
Глава 1. Ксюша.
— Ксюша, ну куда ты, доченька? Пожалуйста, останься со мной! Мне так невыносимо плохо. — В просторной, но давящей своим молчанием прихожей раздался надрывный голос моей матери.
В нём звучала неприкрытая горечь, театральная обида и та самая, давно знакомая мне, манипулятивная нотка. Ей, видите ли, больно и обидно. А мне? Мне, значит, не больно? Не обидно? Меня не предали? Сердце сжималось от чудовищной, всепоглощающей несправедливости.
Как они посмели, как у них хватило духу поступить со мной подобным, подлым образом? Все эти девять месяцев, пока я, как последняя идиотка, жила в Лондоне, наслаждаясь своей свободой и учебой, я пребывала в блаженном, лживом неведении.
Я готовилась к скорому, радостному возвращению в Россию. Я с маниакальной, почти религиозной тщательностью планировала нашу свадьбу с Игнатом: выбирала подвенечное платье — то самое, цвета слоновой кости, с кружевным шлейфом, — искала лучший, самый престижный ресторан и самых талантливых поваров столицы. А тем временем мой отец был на пороге смерти. Он болел, и не просто болел — он медленно, мучительно угасал, и все мои родные, все близкие, вся семья Громовых была рядом, кроме меня. Меня просто вычеркнули из этого финального акта его жизни, сделав моё незнание своим щитом.
— Мама, даже не начинай. Ты не имеешь никакого права просить меня об этом. — Я не стала скрывать нарастающее разочарование и неприкрытое, кипящее раздражение, которое переполняло меня.
Мой голос был резким, словно удар хлыста. Мать поспешно поджала губы, её взгляд, полный стыда, метнулся к мраморному полу, словно она пыталась найти там хоть какое-то, хоть малейшее, оправдание этому немыслимому поступку.
— Это была последняя воля отца.
— Какая воля? Воля не попрощаться перед смертью со своей единственной дочерью? Это его воля?!
— Я выплюнула эти слова, и они прозвучали в тишине прихожей как приговор.
— Ксюш, ты же знаешь, отец тебя любил сильнее всех, он не смог бы вынести твоих слёз и прощаний, зная, что уходит. Мы лишь исполнили его просьбу, понимаешь? Мы оберегали тебя.
— Не понимаю. Категорически не понимаю, мама. И это, по-твоему, достаточная причина?! Ты хоть осознаёшь чудовищность того, что говоришь?! Допустим, папа был болен, его сознание было затуманено, он не мог мыслить здраво. Но ты? Ты-то куда смотрела?! И как мог Игнат, так поступить?! Вся наша семья? Все Громовы?! Неужели никто из вас ни на секунду не подумал обо мне, о моих чувствах? Как мне теперь с этим жить? Как мне теперь дышать?! Я видела его живым последний раз целых десять месяцев назад, на новогодних каникулах. Ты хоть отдалённо представляешь, что я сейчас чувствую, мама?
Мой голос предательски дрожал, ломаясь на последних словах. Горячие слёзы текли по щекам, оставляя жгучие, мокрые дорожки. И плевать. Пусть видит, что мне тоже нестерпимо плохо, мне больно до крика, и я чувствую себя преданной, униженной их гнусным отношением.
К счастью для меня, мать исчерпала свои лживые аргументы и не стала преследовать меня дальше. Я схватила мою любимую кожаную куртку и рванула прочь, выскочив на обжигающий мороз улицы. Октябрьский, ледяной холод обжигал и кусал щёки, но мне было абсолютно всё равно. Сейчас меня не волновало ничто, кроме кипящей, неуправляемой ярости и всеобъемлющего разочарования в собственной жизни и всех, кто меня окружал. Мой отец умер три дня назад, а сообщили мне об этом только сегодня. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! От всего этого гротескного сюра, этой нелепой, чудовищной лжи мне хотелось безудержно смеяться в голос, что я, собственно, и сделала. Хотелось немедленно напиться до беспамятства, а ещё лучше — поехать к Игнату и впечатать ему кулак в лицо, за то, что он, "мой любимый", мой будущий муж, скрывал эту страшную, самую важную в моей жизни правду.
Этим я, пожалуй, и займусь. Сначала бар, чтобы остудить пылающее сознание, а потом — к нему домой, чтобы устроить ему персональный Армагеддон. Я вызвала такси и, не глядя, назвала адрес первого ближайшего бара на карте, который выглядел достаточно уныло и не претендовал на "атмосферность". Здесь не было того богемного шика, который я обычно искала в Лондоне или Москве, но сейчас это не имело никакого значения.
— Виски. Двойной. — спокойно, почти отстранённо, как заказывают что-то неважное, произнесла я, усаживаясь на высокий барный стул.
Мои ярко-фиолетовые, как спелая слива и фуксия, волнистые волосы немедленно приковали к себе внимание, особенно в этом довольно унылом, провинциальном заведении. Мужчины смотрели: одни — с откровенным, животным развратом в глазах, другие — с явным, пещерным презрением. Так и подмывало крикнуть: «Ну что, чмошники, никогда не видели девушку с волосами цвета фуксии и сливы, вышедшую из престижного лондонского университета?» Ах, да, точно. У нас же в обществе процветает первобытная, отвратительная предрассудочность к женщинам, которая всегда сводится к одному: Короткая юбка? Шлюха. Привлекает внимание? Шлюха. Яркие волосы? Шлюха. Татуировки? Шлюха. Драматический макияж? Тоже шлюха.
Сегодня я сорвала джекпот по всем пунктам. На улице минусовая температура, поздний октябрь, а на мне короткая юбка, которая откровенно не по сезону, яркие, непослушные волнистые волосы, ниспадающие на плечи, и драматический гранж-макияж — глубокие смоки айс и помада цвета спелой сливы. И вишенка на торте — маленькая, но заметная татуировка на предплечье, которая кричала о моей независимости. Заказав ещё виски, я медленно и демонстративно показала средний палец мужчине средних лет, который откровенно, нагло пялился. Пусть только попробует рыпнуться. У меня не только острый язык, заточенный в лучших университетах Европы, но и ноги, способные дать отпор. Вообще, откуда у мужчин за сорок плюс такая завышенная самооценка? Будто молодые девушки готовы драться за их внимание. Всегда было смешно наблюдать, как они ищут себе восемнадцати-двадцатилетних девственниц с «широким кругозором» и одновременно «разнообразием в постели». Ведь бревно им не нужно, но и девственность должна быть в копилке их завоеваний.
На часах было уже десять часов вечера. Алкоголь, стресс и накопившаяся за месяцы лондонской иллюзии боль наконец-то сыграли свою роль. Голова кружилась, щёки горели от жара и опьянения. Физическая слабость принесла некоторое, пусть и временное, обжигающее облегчение.
— Хочется петь. — Я ответила сама себе, отодвигая опустевший, второй по счёту стакан.
— Здесь есть караоке, — ответил бармен, пожилой мужчина с понимающей усмешкой, указывая в сторону небольшой, примитивной сцены.