Страница 28 из 32
– Поспать можете здесь, – решил Выжлец. – Здесь, в доме, или… Вы как, не против поесть на заднем дворе? Тут будет малость тесновато, а на задах у нас громадное дерево и стол под ним, и скамейки.
На том и порешили. Свин уселся на землю, а двое других устроились на упомянутых Выжлецем скамьях.
– Пиво у нас найдётся, – слегка виновато признался Выжлец, – а вот вина, прошу прощения, нет.
– А с водой как?
– О, колодец у нас – что надо! Ты, значит, воду предпочитаешь?
– Точно так. Спасибо тебе.
Едва успевший сесть, Выжлец весьма расторопно вскочил на ноги.
– А тебе чего, Бивень? Пива?
– Лучше стаканчик воды. И, если тебя не слишком затруднит, прихвати ещё какую-нибудь небольшую посудинку, под воду для Орева.
Тут во двор вышла Пижма с оттопыренными карманами и курящейся паром супницей в руках.
– Стараюсь, понимаешь ли, чтоб огонь в плите не угас, чтоб не растапливать заново для каждого блюда. Готова поспорить, твоя жена делает точно так же.
– Считай, в этом споре ты выиграла, – кивнув, подтвердил он.
– То-то. Когда мы похлёбку готовим, отчего б не оставить её там? Пускай остаётся горячей: в случае чего, греть долго не надо. Только… только в ней, наверное, ничего особенного и нет. Всё то же, что мы с Выжлецем обычно едим. Бобы, картошка и морковки малость, для вкуса.
– И пахнет здорово тож. Ветчинка… Свин чует.
Супница заняла почётное место посреди стола, рядом со свечой Выжлеца. Вокруг неё со звоном встали две пары больших, глубоких мисок, а в мисках звякнули ложки.
– Сейчас и хлебца принесу. Как её звать, Бивень?
Захваченный врасплох, он удивлённо взглянул на Пижму.
– Ну, супругу твою?
– А-а, да. Крапивой. Зовут её Крапивой. Не знала ли ты её в детстве? В городе, многие годы назад? Думаю, вряд ли, но…
– Нет, нет. Имя-то не из расхожих. По-моему, Крапив у меня в знакомых не было ни одной.
Подавшись назад, Пижма задержалась у колодца, в спешке перебросилась парой слов с мужем и удалилась на кухню.
– Сейчас принесёт чашки или ещё что, – пояснил Выжлец, поставив на стол, возле супницы, ведёрко с водой. – А мне – пива. Надеюсь, ты не против?
– Ни в коей мере, – ответил он и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Нельзя ли мне… вернее сказать, нельзя ли нам для начала рассказать друг другу, кто мы таковы? Да, понимаю, не слишком обычный способ начинать беседу, но, видишь ли, мне крайне необходимы кое-какие сведения, и я надеюсь, что, узнав, для чего они мне, вы, все трое, охотнее расскажете обо всём вам известном.
Вернувшаяся Пижма водрузила на стол хлебную доску, большой каравай чёрного хлеба и тот самый мясницкий тесак, а после раздала всем по жестяной кружке.
– Ну, кто таковы мы с Выжлецем, могу рассказать я, и сейчас расскажу, если только он сам не захочет. Выжлец?..
– Валяй, – откликнулся её муж.
Свин, отыскав ощупью кружку, толкнул её через стол.
– Мне лучше вы кто-нибудь налейте.
– Имена наши ты уже знаешь, – начала Пижма. – А ещё спрашивал, не водила ли я знакомство с твоей женой, в городе, когда девчонкой была. Нет, не водила. Выросла я здесь, в Тупике, и Выжлец тоже. А в городе нам уже после какое-то время пожить довелось… лет пять всего, как вернулись. Тогда здесь работы не найти было вовсе.
– С работой здесь и сейчас не ахти, – заметил Выжлец.
– Потому мы и отправились в город, и работали там, пока мой отец не преставился, а матушка, схоронив его, не написала, что мы его лавкой заняться можем.
С этим Пижма принялась разливать по мискам похлёбку.
– Её матушка рядом, в соседнем доме живёт, – пояснил Выжлец, – оттого Пижма и встревожилась так, когда ты пригрозил и к ней в дверь сапогом постучаться.
– С тех пор так торговлей и живём. Выжлец ездит в город, подыскивает нужный людям товар по сходной цене – у него это замечательно получается. А мы с матушкой обычно присматриваем за лавкой, торгуем. Есть у нас и молотки, и гвозди – их кучами продаём. И сапожные гвоздики, и винты, и вообще всякий скобяной товар, и глиняная посуда.
– И пилы, и свёрла, и рубанки, и ещё всякое, о чём жена помянуть позабыла, – добавил Выжлец. – Я, прежде чем лавка нам отошла, столярничал. Домик этот – наш собственный, а соседний дом с лавкой её матушке принадлежат. Мы ей каждую неделю долю с выручки отдаём, а она Пижме с торговлей порой помогает. Вот кто мы такие есть, Бивень, как на ладони… ну, разве что тебе ещё о братьях с сёстрами охота послушать.
Он покачал головой.
– Благодарю вас. Согласно приличиям, нам, гостям в вашем доме, следовало начать первыми, – ответил он, возвращая Свину кружку, наполненную колодезной водой. – Держи, Свин. Уверен, вода хороша. Если не ошибаюсь, когда мы встретились, ты говорил, что идёшь на запад?
– В точности так.
Начерпав воды в свою кружку, он протянул ковшик Ореву, чтобы тот тоже сумел напиться.
– Не против ли ты рассказать о себе ещё кое-что? Если против, этого, разумеется, хватит, но…
– Ха! Ясное дело, не против. Не люблю, знаешь, сопли распускать… О чём рассказать-то?
– Что с тобою стряслось? – собравшись с духом, полюбопытствовала Пижма. – Как ты…
Свин громко, басовито захохотал.
– То есть с чего ты раньше таких здоровил не видала? Вот, таким уродился. Не зря ж мамка выродком звала.
– А как ты… – Тут Пижма осеклась на полуслове. – Нам… нам очень хотелось бы завести ребёнка, но я, понимаешь, волнуюсь: вдруг что-то не так пойдёт? Нет, не… я не о том, что он большим, сильным вырастет, – наоборот… я…
– Не в обиду, – вмешался Выжлец. – Скажи, мальчишкой ты зрячим был?
– Ха! Ясное дело. В штурмовиках служил, да вот в плен угодил и пришёлся им не по вкусу. Вижу: кинжал к гляделкам тянется, и всё. С тех пор ничо не вижу. После водили меня туда-сюда, напоказ, только Свин никого уж не видел. Слышал – эт да. И швырялись там в меня всяким… а дело было там, в светлых краях. В горах. Тут-то не то, тут равнины.
Умолкнув, Свин шумно, с хлюпаньем, отправил в рот ещё ложку похлёбки.
– А ты, браток, пошто не ешь ничего? Чо с тобой, а?
– Я-то? – Спохватившись, он тоже взялся за ложку. – Наверное, потому, что ты бы услышал, как я ем… хотя я и с похлёбкой, и с супом стараюсь управляться как можно тише. Итак, Свин, ты пришёл сюда в поисках глаз?
– Точно так. Ты, браток, про малый народец знаешь?
– Про малый народец… о ком ты? О детях или, может, о нас? Мы ведь тебе тоже наверняка кажемся совсем маленькими.