Страница 7 из 30
– Фодергилл только вчера сказал мне, что Генри видится с нею почти каждый день, – возразил отец. – Что нам делать, Гризельда? Ты знаешь, какой он упрямый.
Маркиза смотрела в огонь и покамест молчала.
– Ничего сделать нельзя, но ты должен сказать ему, что думаешь, – заметила мать.
– Возможно, будет лучше, если с ним поговорит сестра, – возразил архидьякон.
На это миссис Грантли ничего не ответила, но дочь прекрасно поняла, что мать верит в нее куда меньше отца. Леди Хартлтоп ничего не отвечала, только сидела с бесстрастным выражением, устремив взгляд на камин.
– Думаю, Гризельда, если ты объяснишь Генри, что он опозорит семью, он устыдится и откажется от мысли об этом браке, – сказал отец. – Он почувствует, что его родство с лордом Хартлтопом…
– Сомневаюсь, что он что-нибудь такое почувствует, – заметила миссис Грантли.
– Я согласна с маменькой.
– Я уверен, что он должен это чувствовать, – упорствовал отец.
Некоторое время все трое молча глядели в огонь.
– Полагаю, папа, ты платишь Генри содержание, – через какое-то время проговорила леди Хартлтоп.
– О да. Восемьсот фунтов в год.
– Тогда, думаю, ты должен ему сказать, что это зависит от его поведения. Маменька, если ты позвонишь в колокольчик, я пошлю за Сесиль и пойду наверх переодеваться.
И маркиза ушла наверх, а примерно через полчаса приехал в догкарте майор. Ему тоже позволили уйти переодеться, а о его ужасающем преступлении не сказали пока ни слова.
– Гризельда права, – объявил архидьякон жене из своей гардеробной. – Она всегда бывает права. Я не знаю молодой женщины разумнее Гризельды.
– Ты же не хочешь сказать, что перестанешь выплачивать Генри содержание? – Миссис Грантли тоже переодевалась и говорила из своей спальни.
– Право слово, не знаю. Как отец я сделаю все, чтобы не допустить подобного брака.
– Но если он женится на ней вопреки твоим угрозам? А он так и поступит, если пообещал.
– Так что, отцовское слово ничего не значит? Слово отца, который дает сыну восемьсот фунтов в год? Если девица узнает, что женитьба на ней его разорит, она не будет настаивать.
– Дорогой мой, ты не хуже меня знаешь, что сдашься через три месяца.
– Почему это я сдамся? Боже всемогущий!..
– Конечно, ты сдашься, и, конечно, мы примем ее здесь, и, конечно, постараемся обернуть все к лучшему.
Мысль о том, чтобы принять Грейс Кроули в собственном доме как дочь, архидьякон снести не мог. Он вознегодовал с новым жаром в голосе и на более ближних подступах к своей благоверной. Как есть, в неглиже, он встал в дверном проеме между двумя комнатами и оттуда принялся изливать уверения, что никогда до такого не унизится.
– Ну так знай, если она когда-нибудь сюда приедет, я буду в отъезде. Я никогда ее здесь не приму. Ты можешь делать что хочешь.
– Именно этого я и не могу. Если бы я могла делать, что хочу, я бы сразу это прекратила.
– Мне кажется, ты хочешь его поощрить. Дитя шестнадцати лет!
– Мне сказали, что ей девятнадцать.
– Да хоть бы пятьдесят девять! Подумай, какое воспитание она получила. Подумай, каково будет получить всех Кроули в наш дом навсегда, со всеми их долгами, со всем их позором!
– Я не слышала, чтобы хоть кто-нибудь из них чем-либо себя опозорил.
– Вот увидишь. Про двадцать фунтов уже слышали все. Подумай о нашей милой девочке, которая нас так утешает. По-твоему, прилично, чтобы она и ее муж встретились у нас за столом с такой, как Грейс Кроули?
– По-моему, им это ничуть бы не повредило, – ответила миссис Грантли. – Однако такого в любом случае не произойдет, поскольку муж Гризельды никогда к нам не приезжает.
– Он был у нас в позапрошлом году.
– И я в жизни ни от кого так не уставала.
– В таком случае, видимо, тебе больше по душе Кроули. Всего этого ты набралась у Элинор.
Элинор была жена настоятеля, младшая сестра миссис Грантли.
– Я всегда жалел, что пригласил Эйрбина в нашу епархию, – продолжал доктор Грантли.
– Я не просила его сюда приглашать, архидьякон. Но никто больше тебя не радовался, когда он сделал предложение Элинор.
– Ладно, одним словом, я сегодня же поговорю с Генри и скажу, что, если он наделает глупостей, пусть больше не ждет от меня денег. У него своих примерно шестьсот фунтов в год, и, коли он решил себя загубить, пусть едет жить на юг Франции, или в Канаду, или куда угодно. Здесь его ноги не будет.
– Я всей душой надеюсь, что он не женится на этой девушке, – сказала миссис Грантли.
– Пусть только посмеет! Клянусь небом, пусть только посмеет.
– Но если все-таки женится, ты первый его простишь.
Архидьякон хлопнул дверью и вернулся к своему туалету. Сейчас он очень злился на жену, но привык к этой злости и знал, что на самом деле она ничего не значит, а потому ничуть не страдал. Архидьякон и миссис Грантли прожили в браке больше четверти века и за все это время ни разу по-настоящему не поссорились. Он глубоко уважал ее суждения и безусловно полагался на ее поступки. Никогда у него не было повода пожалеть о часе, когда он на ней женился. Однако она усвоила, что имеет женскую привилегию пускать в ход язык, – и пользовалась этим, не всегда к удовольствию мужа. Сейчас архидьякон сильнее всего досадовал из-за того, что чувствовал ее правоту. «Это будет величайший позор, и я навсегда откажусь с ним видеться», – сказал он себе и, еще не договорив, понял, что не сумеет надолго поссориться с сыном. «Я никогда не соглашусь с ней увидеться… никогда, никогда! – сказал он себе. – И это при тех возможностях, какие открывались для него в доме сестры».