Страница 6 из 30
Глава II. Клянусь небом, пусть только посмеет!
Прежде чем знакомить читателя с семейством мистера Кроули в хогглстокском доме, я попрошу разрешения представить майора Грантли из Косби-Лоджа. Как уже говорилось, майор Грантли был неравнодушен к Грейс Кроули. Многие в округе намекали, что Кроули при всем их благочестивом смирении не так уж простодушны, а кое-кто из Грантли показал себя – мягко выражаясь – не слишком умным. А ведь Барсетшир не знал семьи более искушенной в делах как дольнего мира, так и горнего, чем та, которую возглавлял архидьякон Грантли. Добрейшая миссис Уокер не понимала, что́ майор нашел в Грейс Кроули. Мистер Уокер, пожимая плечами, говорил, что у майора Грантли нет за душой ничего, кроме половинного жалованья и состояния покойной жены, а это всего лишь шесть тысяч фунтов. Злые языки уверяли, что Грейс Кроули немногим лучше нищенки и ей негде было набраться хороших манер. Мясник Флетчер гадал, заплатит ли майор долги будущего тестя, а старый сильвербриджский ректор доктор Темпест, отец четырех девиц на выданье, морщил стариковский нос и высказывался в том смысле, что отставных майоров запросто не окрутишь.
Так или примерно так говорили сильвербриджцы. Однако дело с большим беспокойством обсуждали и за пределами Сильвербриджа, на семейном конклаве в архидьяконском доме. Для тех, кто еще не знаком с доктором Грантли, скажу, что в ту пору он, как и много лет до того, был архидьяконом Барчестера и ректором Пламстеда. Доктор Грантли всегда жил в богатстве и благополучии, хотя, как мы все, не избежал горьких сожалений – у него они главным образом проистекали от невозможности получить тот высокий сан, которого алкала его душа и к которому вся прошлая жизнь подготовила его как нельзя лучше. Теперь, в первую пору своей старости, архидьякон перестал желать, но не перестал сожалеть. Он уже не желал ничего для себя, но для детей по-прежнему желал много, и брак сына с дочерью Кроули представлялся ему несчастьем почти смертельным. «Меня это убьет, – сказал он жене. – Клянусь небом, это сведет меня в могилу!»
Дочь архидьякона сделала блестящую партию – настолько блестящую, что история была в свое время на слуху у всей английской знати, а те, кто следит за фамильными связями пэров, не забыли ее и до сих пор. Гризельда Грантли вышла за лорда Дубелло, который приходился старшим сыном маркизу Хартлтопу, величайшему из английских аристократов, если мерить величие обширностью земель, обилием замков и числом орденских лент. Ныне она была маркизой Хартлтоп и матерью собственного маленького лорда Дубелло, а родимый дом навещала редко, поскольку вращалась теперь в совершенно иных сферах. Множество обязанностей не позволяло маркизе часто снисходить до провинциального духовенства, к которому принадлежали ее родители. Те не обижались; выпуская свою счастливицу-дочь в высшее общество, они знали, что так и будет. Однако со времен своего августейшего замужества она изредка склоняла венчанную главу на подушку в старом ректорском доме, и в те день-два все в Пламстеде бывали счастливы оказанной им честью. Так случилось, что второй и более сильный порыв зловещего ветра – слух, что майор Грантли пленился мисс Грейс Кроули, ставший от повторения еще более убедительным, – достиг ректорского дома в то самое время, когда Гризельда, маркиза Хартлтоп, почтила своим присутствием отцовский кров. Едва ли надо говорить, что отец немедля обратился за советом и помощью к такой дочери и сестре.
Я не уверен, что мать, будь ее воля, стала бы советоваться с дочерью. Миссис Грантли нежно любила Гризельду и очень гордилась ее успехом, но в последние годы они уже не были близки, как когда-то, что, быть может, вполне естественно. Для архидьякона Гризельда, маркиза Хартлтоп, оставалась дочерью независимо от того, видятся они или нет. Ничто не лишило бы его чести зваться отцом маркизы, даже полное ее отчуждение. Иное дело миссис Грантли. Гризельда очень хорошо устроилась в жизни, и миссис Грантли ликовала, но она утратила дитя. А вот майор, который тоже устроился неплохо, хоть и не настолько, по-прежнему был ее ребенком, вращался в той же жизненной сфере, что и она, все еще в значительной степени зависел от родительских денег, жил по соседству, часто навещал ректорский дом, и принимали его по-семейному, без тех церемоний, которых требовали редкие наезды маркизы. Оттого-то миссис Грантли, как ни боялась, что сын женится на девушке, стоящей так низко на общественной ступени, не заговорила бы об этом с дочерью. Маркиза в собственной семье, безусловно, могучая опора, но к некоторым советчикам нам не хочется обращаться из опасений, что они подавят нас своей мощью. Миссис Грантли, безусловно, не желала уступать титулованной дочери материнскую власть.
Однако титулованную дочь спросили, и та дала свой совет. В тот визит она соблаговолила провести под родительским кровом целых две ночи, и на второй вечер брат-майор должен был приехать с ней повидаться. Перед его приездом и обсуждали слухи о Грейс Кроули.
– Это разобьет мне сердце, Гризельда, – жалобно проговорил архидьякон, – и твоей матери тоже.
– Про саму девушку ничего дурного сказать нельзя, – заметила миссис Грантли, – и отец ее по рождению джентльмен, но для Генри такой брак был бы крайне нежелателен.
– А тут еще эта ужасная история, – прибавил архидьякон.
– Не думаю, чтобы там правда что-то было, – ответила миссис Грантли.
– Не знаю, не знаю. Сегодня в Барчестере мне сказали, что Сомс будет подавать на него в суд.
– Кто такой Сомс, папа? – спросила маркиза.
– Порученец лорда Лофтона, дорогая.
– Ах, порученец лорда Лофтона! – Имя лорда Лофтона она произнесла с легким оттенком презрения.
– Мне сказали, – продолжал архидьякон, – что, по словам Сомса, чек был из бумажника, забытого им в доме у Кроули.
– Архидьякон, ты же не хочешь сказать, что мистер Кроули – служитель церкви – украл бумажник! – воскликнула миссис Грантли.
– Я ничего подобного не утверждаю, но, даже если мистер Кроули кристально честен, ты не захочешь, чтобы Генри женился на его дочери.
– Безусловно, – ответила мать. – Это был бы неподобающий брак. У бедной девушки нет никаких достоинств.
– Он не может даже расплатиться с булочником. Я всегда считал, что Эйрбин совершил большую ошибку, дав такому человеку Хогглстокский приход. Разумеется, семейному там жить невозможно.
Эйрбином он называл доктора Эйрбина, настоятеля Барчестерского собора. Настоятель и архидьякон были свояками и дружили семьями.
– В конце концов, это могут оказаться просто слухи, – напомнила миссис Грантли.