Страница 11 из 52
Ему казалось, что, занимаясь естественными науками, например разглядывая в микроскоп какой-нибудь препарат, он приобщался к Божиим тайнам[50]. «Бог дал нам две книги, — говорил он, — Библию и природу»[51]. Чтение Библии пробудило в нем вкус к истории. Александр всегда внимательно исследовал любой факт, который мог бы прояснить библейские события.
Сначала Алик думал, что выполнит свою миссию христианина, занимаясь наукой или искусством[52]. А тем временем мало–помалу иное призвание зрело в нем. Чтобы оно стало явным, нужна была личная встреча с Христом. Этот личный зов он услышал в возрасте двенадцати лет и решил, что должен служить Богу как священник[53]. Матушка Мария благословила его на это[54].
Он отправился в семинарию, которая в это время как раз организовывалась. Его принял инспектор — то есть заведующий учебной частью — Анатолий Ведерников, человек открытый и приветливый, и сказал, что охотно внесет его в списки, как только Алик достигнет совершеннолетия.
Александр, насколько это было возможно, продолжал самообразование. Читал великих философов. Случайно открыл для себя сочинения русских религиозных мыслителей первой половины XX века, изгнанных из страны по приказу Ленина и надолго страною забытых, — таких, как Н. А. Бердяев, С. Н.Булгаков, Н. ОЛосский, СЛ. Франк[55].
Был у него период увлечения Хомяковым[56]. Человек блестящего ума и обширной эрудиции, Хомяков стал главным вдохновителем движения славянофилов, цель которых заключалась в подготовке новой культуры на основе православия. Именно он в середине XIX века дал импульс русским светским богословским изысканиям, которые принесли свои плоды в начале XX века. Однако Александр достаточно быстро освободился от этого влияния, найдя, например, что в своих суждениях о Западной Церкви Хомяков был необъективен и пристрастен[57].
В возрасте примерно пятнадцати лет, на барахолке, среди гвоздей, старой обуви и замков, он обнаружил однажды том Владимира Соловьева, мыслителя, который поистине был первопроходцем русской религиозной мысли XX века[58]. Жадно проглотил он этот том, а позже сумел раздобыть и следующие. Труды Соловьева оказались для него подлинным открытием. Александра привлекла главная идея, направляющая мысль Соловьева, что в центре реальности действует сила, соединяющая в единый процесс природу, человека и самого Бога[59]. Соловьев стремился к целостному христианскому видению мира, охватывающему все стороны жизни, где нашли бы свое место все мировые религии и культуры разных времен и народов, где не были бы упущены и художественное творчество, и наука, и философия, — все лучшее надлежит собрать и духовно преобразить[60]. Александр также ценил, что Соловьев отказался от идеализации церковного прошлого, он сочувственно относился к его деятельности, направленной на единение Церквей. Однако, хотя он и считал Соловьева настоящим учителем, он не принимал его полностью, без разбора. Так, целые пласты учения Соловьева — софиология и теократия — оставались ему чуждыми. Равно не разделял он и пессимизма, выраженного в последних сочинениях, где Соловьев рассматривал всю историю человечества как поражение[61].
Раз в неделю Александр пополнял свой запас книг у профессора–химика Николая Евграфовича Пестова. В те времена никто не знал, кого следует опасаться, и, когда раздавался звонок в дверь, если в квартире уже был кто‑то из посетителей, вновь пришедшего приглашали в другую комнату. На письменном столе Пестова Александр увидел фотографию святой Терезы из Лизье. На стенах висели образы католических святых. Кажется, Пестов пришел к католичеству от баптистов. Именно он помог Александру ближе узнать западное христианство[62].
Наряду со светским обучением Александр стал серьезно изучать богословие. Он принялся за чтение Отцов Церкви. Чтобы лучше понять Библию, изучал античный Рим, и в еще большей степени — Древний Восток. К знакомству с библейской историей его поощрял Борис Васильев, который всячески поддерживал стремление согласовывать научные знания с верой[63]. Матушка Мария тоже одобряла его желание посвятить себя изучению Библии[64]. Самостоятельно, как всегда, он стал систематически заниматься предметами, которые входили в программу семинарии.
Примерно в то же время он начал прислуживать в алтаре церкви Рождества Иоанна Предтечи на Пресне[65]. Там он читал и пел в хоре. Подросток, прислуживающий в церкви, — для той эпохи это было более чем необычно. Позже в этом храме у него появится товарищ — юный семинарист из Загорска, который впоследствии станет епископом Филаретом; сегодня он стоит во главе Православной Церкви в Белоруссии[66].
Писать Александр начал очень рано. К двенадцати годам он написал статью о природе и пьесу о святом Франциске Ассизском[67]’. И только в пятнадцать лет — свое первое богословское эссе. Разумеется, это был еще чисто ученический труд, но он уже содержал в себе как бы каркас его позднейших работ[68].
В 1953 году, через несколько месяцев после смерти Сталина, Александр закончил среднюю школу. Поскольку всю программу семинарии он освоил самостоятельно, то решил поступать сразу в высшее учебное заведение. Последние годы сталинского правления были отмечены разгулом антисемитизма, поэтому его происхождение стало препятствием для поступления в университет, и он избрал Московский пушно–меховой институт, где мог заниматься своей любимой биологией.
В студенческие годы он продолжал самостоятельно изучать богословие, но теперь уже на уровне программы духовной академии. Начал писать краткую историю Церкви, но затем переключился на другую книгу и довел ее до конца: «О чем говорит Библия и чему она нас учит». В эту пору он сблизился с отцом Николаем Голубцовым[69] — старым прихожанином отцов Мечевых, служившим в одном из московских храмов. Он получил хорошее образования, имел диплом биолога, братья его были священниками, а сестры — монахинями. Все они чем‑то напоминали героев Достоевского. Отец Н. Голубцов оказался человеком демократичным и общительным, способным вести диалог с неверующими. Для Александра он являл собой тот же идеал священника, что и отец Серафим, каким он ему виделся по рассказам матери и тети. Александр выбрал отца Николая себе в духовные отцы[70].