Юродивый

Ну, даже если и так, выбора у меня немного. Эпидемия — лучший момент, чтобы проявить себя, засветиться, и сделать это надо наилучшим образом, чтобы за спиной образцового управленца Андрея Яковлевича, уберёгшего вверенный ему район от ненужных жертв, все интересующиеся непременно видели бы молодого слободского лекаря Максима, сына Юрьева.

— Так что ж теперь, Василич, и не делать никогда ничего, раз на всё Его воля?

— Отчего ж? Делай, коли душа иначе не может. Только не жди, что в ответ всегда всё будет так, как хочешь, — равнодушным голосом ответил Василич и снова закашлялся.

Он снова слез с лавки.

— Веник-от возьму, да париться станем...

Свежий берёзовый веник он вытащил из лохани и теперь тряс над каменкой, прогревая. Я смотрел на спину Василича, и мне вдруг показалось, что старик выглядит каким-то особенно худым, осунувшимся и болезненным. Кожа серая, землистая, обвисла, будто с чужого плеча. Странно, с чего бы это...?

Нехорошее предчувствие кольнуло внутри. Я спрыгнул с лавки, как мог, быстро, чтобы не поскользнуться на сыром полу, подошёл и положил руку на плечо Василичу.

— Давай сначала я тебя, что ли...

А сам уже закрыл глаза и смотрел.

Желудок. Отдаленные очаги в костях таза и позвоночнике.

Гляньте, кто вылез... Впрочем, я уже и без подсказки духа видел всю картину.

— Василич... — кое-как смог выдавить я.

Старик дёрнул плечом.

— Ну чего "Василич", чего? Опять чудесишь?

Он бросил веник обратно в лохань, отчего половина воды выплеснулась на пол, повернулся и мрачно уставился на меня.

— Увидел, стало быть, — произнёс он. Не спрашивал — констатировал факт.

Я жалобно кивнул.

— Василич, да как же... Да ты ведь... Давно ли?

— С весны, почитай, гложет, — буркнул старик и пожал плечами — какая, мол, разница? — А нынче, видать, пора моя пришла. Пища в чрево вовсе не идёт.

С весны. Полгода. А я заметил и понял только сейчас. У человека, которого видел каждый день. Скотина ты слепая, безмозглая, Макс... О важных делах, значит, думал, а прямо под носом... Вечные боли в костях, однообразный скудный рацион, спешка обеспечить будущее Стёпке... Старик ведь знал, да и словами не раз намекал, но мне, дубине, видать, только прямо говорить и можно.

Исправлю. Смогу. Прямо сейчас. Вырву. Изведу.

Я схватил Василича за сухие плечи, голубые нити-щупальца моей живы, видимые только мне, послушно взвились, замерли на кончиках пальцев, как охотничьи псы в стойке — цепкие, голодные. Только укажи, только спусти.

Даже не пытайся. Не твой уровень. Это тебе не грыжа межпозвонковая. Погубишь и себя, и старика.

— Заткнись! — заорал я куда-то в низкий потолок бани. Василич посмотрел на меня непонимающе, затем усмехнулся.

— Всё-то юродствуешь... Осторожнее будь.

Он спокойно убрал мои руки, и я стоял перед ним, растерянный и беспомощный.

— Мне чудеса твои нынче без надобности, Максим. Я перед Господом предстать не боюсь. Избу и дело на тебя оставлю. Об одном прошу — внучка сбереги.

Василич снова подхватил сырой тяжелый веник и шумно встряхнул над потрескивающими от жара камнями. Зашипели упавшие капли.

— В кабалу не пусти. И в монастырь. А то слыхал, о чём молится тайком ночами. Думает, я сплю. Голова у него светлая. Пусть живёт.

Он махнул веником, подняв волну обжигающего воздуха.

— А ну лезь на лавку, зря я, что ли веник парил...