Юродивый

Я тоскливо вздохнул. Снова прокололся, не хуже, чем с ермолинской колбасой (тут почему-то вспомнилась Алёнка; как-то она там, не болеет ли?) Праздник Воздвижения Креста Господня я, благодаря стараниям Стёпки в обучении невежественного дядьки, знал. Двунадесятый, то есть входящий в число десяти важнейших после Пасхи, Рождества и Троицы. Наверняка будет праздничная служба у отца Михаила, а то и не одна. Хуже не придумаешь: десятки людей несколько часов находятся в маленьком замкнутом пространстве нашей приходской церкви Рождества Богородицы, стоят плечом к плечу, дышат одним воздухом. Достаточно среди них оказаться нескольким болеющим, и распространение вируса будет уже не остановить. Бежать к отцу Михаилу, просить отменить службу..? Уговаривать слободских не идти..? Бред, такого мне не простят. Сколько же я ещё всего не знаю, сколько упускаю из виду, и сколько ещё времени должно пройти, прежде чем не только я приму этот мир, но и мир примет меня? Пойму ли я когда-нибудь по-настоящему, чем живут эти люди вокруг меня? Не знаю. Но буду стараться.

Я виновато улыбнулся и перекрестился:

— Твоя правда, Андрей Яковлевич, запамятовал, Господи, помилуй...

В моем времени старые люди вздыхали и качали головами: дескать, вот раньше зимы были не чета нынешним — снежные, морозные, долгие. Теперь же я ощущал их правоту на собственной шкуре. Конец сентября, а низкое серое небо, того и гляди, осыпится наземь первой снежной крупой. Василич ещё пару седмиц назад, придирчиво оглядывая растущий за баней куст молодой куст рябины, заявил, что зима будет ранняя и лютая — больно много ягод уродилось. Сейчас же слобода и вовсе полыхала всеми дворами.

Я поплотнее запахнул телогрейку. Андрей Яковлевич прав: пора бы мне обзавестись одёжей потеплее и поприличнее, а то и в самом деле похож на городского дурачка. Деньги у меня нынче водились: в сентябре Василич с моей помощью зарабатывал вдвое против прежнего, и каждую субботу щедрой рукой отваливал мне две серебряные, тонкие, тусклые и потёртые, размером с ноготь, монетки. Так что под свёрнутым тулупом на лавке в сенях у меня теперь лежали целых четыре копейки.

Пережду эпидемию, и куплю себе сермягу. У Василича была такая: грубая, колючая, длиной до середины бедра и сильно пахнущая шерстью, но ужасно тёплая, и ветром не продувается. Вместо обуви он носил смешные кожаные мокасины со шнурками — поршни, надевая их на высокие теплые носки. Сапоги, которые я снял на второй день здесь с побитого стрельца, немного растянулись, и уже не так сильно жали, но ноги ощутимо мёрзли. Поначалу я хотел было купить себе валенки, и спросил, где бы их можно найти, но Василич только посмеялся над моей наивностью. Оказалось, что валенки здесь ещё валяли вручную, из-за чего были они дороги и доступны только богачам. Ну и ладно, поршни тоже сойдут, модничать нынче не перед кем. Главное, дождаться, когда хворь уйдет из города. Не дело будет уговаривать голову ввести в слободе карантин, а самому шататься по рынку.

Из трубы бани прямо вверх поднимался плотный белый дым. Визгливо скрипнула сырым деревом разбухшая дверь, в полутёмном проёме показался Василич. Он пригнулся, чтобы не задать низкую притолоку, и подслеповато выглядывал наружу.

— О, явился — не запылился, — проворчал он. — Воды нанеси давай, что ли. Служба завтра, негоже грязными-то...

— Вот это дело, это я мигом! — обрадовался я.

Через пару часов баня прогрелась. Стёпке вместе со старшими не полагалось, он мылся последним, да и тесновата была банька для троих сразу. Внутри было полутемно, пахло деревом, раскалённым камнем, горячей водой и берёзовым веником. "Баня без веника — одно баловство", как утверждал Василич. В топке трещали дрова, в трубе яростно завывал огонь, пытаясь вырваться на свободу.

Я забрался на верхнюю лавку, улёгся на спину и с наслаждением вытянулся во весь свой немалый рост. Василич щедро плеснул на камни водой, в которой запаривался веник, и через пару мгновений пространство заволокло горячим душистым паром, окончательно скрывшим все вокруг. Я закрыл глаза и медленно вдохнул полной грудью.

Внизу скрипнула лавка, раздался короткий старческий вздох. .

— Чего к голове опять ходил? Чего задумал? — негромко спросил откуда-то невидимый Василич через пару минут.

— Да вот мысли кой-какие есть. Будем слободу от хвори спасать, — лениво отозвался я, не открывая глаз.

Послышался короткий смешок.

— Чего? — спросил я.

— Доиграешься ты когда-нибудь, вот чего, — проворчал Василич, и добавил то ли с презрением, то ли с жалостью: — Спасатель...

Я вздохнул. А так всё хорошо начиналось...

— Ну а что плохого, если я помочь хочу? И могу?

Василич долго молчал, и заговорил, когда я уже решил, что ответа можно не ждать.

— У нас таких, как ты, раньше за дурачков блаженных держали, Максим.

— Э, а оскорблять зачем?

Я приподнялся на локте.

— Чтобы понял, что всем не поможешь.

Пар понемногу рассеивался и оседал. Василич, кряхтя, слез с лавки, зачерпнул из лохани деревянным ковшом ещё березовой воды, и снова плеснул на камни. Тут мы с ним сходились во мнении: в бане должно быть горячо.

Новая порция пара с шипением взметнулась вверх, разворачиваясь густыми клубами. Василич бросил ковш в лохань, не обращая внимания на брызги, и полез обратно на лавку.

— Ох, — простонал он, укладываясь. — Кости погреть...

Какое-то время молчали. Я наслаждался жаром, ароматом трав и покоем, Василич "грел кости".

— Одному поможешь — поблагодарят, — сказал вдруг старик. — Двум — по плечу похлопают. Трём — не заметят. Сотне — спросят, почему долго копался.

Он закряхтел, переворачиваясь и подставляя жару от печи другой бок.

— А кто от всей души всех спасти хочет — того свои же на кресте и распнут. И тебя туда же, коли не угомонишься.

Он горько засмеялся, но смех быстро превратился в кашель.

— Не заслужили мы, чтобы спасать нас, Максим. Мелкие да злобные. Потому и Он ждёт, смотрит, когда повзрослеем да одумаемся.

Второй человек за день говорит мне, что активное "спасание" — дело неблагодарное. Слова другие, а смысл тот же. Интересно, это время так на людей действует, или мы всегда такими были и будем, а я просто наивный идеалист?