Юродивый

Андрей Степанович с удовлетворением кивнул, затем ножичком же отрезал небольшой кусочек от своей половины, и отправил в рот. Василич и я следили за его действиями с замиранием сердца: что скажет, какой вердикт вынесет?

Целовальник жевал хлеб медленно и вдумчиво. В конце концов, он сказал с некоторым недоверием:

— Твоя правда, Иван Васильевич. Калач добрый, давно таких не видел, а ничего дурного не чую. Видать, сильна вера у племянника твоего, коли простой молитвой такое творит. Ну а ежели утаил ты чего, так то на твоей душе пусть остаётся. Продавать запретить не могу. Трифон, подай печать.

Младший целовальник вытащил из той же котомки деревянную плашку размером с ладонь, и печать. Печать Андрей Степанович с силой прижал к дощечке, и на мягком воске, покрывавшем её поверхность, остался оттиск. Печать целовальник вернул младшему, а дочещку потянул Василичу.

— Торгуй, Иван Васильевич. Дозволено.

Василич облегчённо выдохнул, принял дощечку, и спрятал куда-то за пазуху. Андрей Степанович махнул рукой младшему.

— Пойдем дальше, Трифон. А вы, бабоньки... — он обернулся к кучке все это время стоявших поодаль женщин, — налетайте. Да смотри, Иван Васильевич, — целовальник погрозил пальцем, — хоть и добрые калачи у тебя, а цену против городом поставленной не задирай. Коли прознаю, вмиг печати лишишься.

Василич поклонился, прижав руку к груди — не в пояс, слегка, одновременно и с достоинством, и выказывая уважение и благодарность.

— Ты меня знаешь, Андрей Степанович, я порядки блюду.

Целовальники ушли, а наш прилавок обступили покупатели. После прилюдного одобрения торговля пошла ещё быстрее, и калачи разлетелись мигом. Василич подсчитывал монеты, но с плохо скрываемой тревогой, то и дело оглядываясь на соседние, заваленные калачами и хлебами прилавки, возле которых покупателей не было а владельцы смотрели на нас с неприкрытой злостью.

На обратном пути я убеждал старика:

— Ты, Василич, главное, не бойся. Вишь, как дело пошло? Давно ли к тебе очереди стояли? Мы теперь тебя первым калачником на Москве сделаем! И печь вторую поставим, а то и третью! Будешь во всей слободе самым богатым...

Василич спокойно и негромко ответил:

—... а через месяц-другой мне петуха на двор пустят, чтобы место знал.

Он закашлялся и хрипло продолжил:

— Нельзя порядки нарушать, Максим. Не понимаешь ты этого. Кто помногу добра хочет, завсегда навредит. Ежели у меня прибыль растёт, значит, у кого другого уменьшится. Кто ж такое стерпит? А ты еще вон и лекарем хочешь пойти. И туда, и сюда... Не знаю, о чем ты думаешь. За седмицу все с ног на голову перевернул.

Я мягко похлопал старика по плечу, стараясь подбодрить.

— И ещё сильнее переверну, Василич. Пришло время новые порядки наводить.

Василич только тяжело вздохнул и перекрестился.