Юродивый

— А во-вторых, хочу еще у тебя помощи просить. Надо бы мне, знаешь, календарь какой-нибудь... Знаешь, что это такое? И чтобы там все праздники были и посты прописаны. Можно найти такое?

— Это тебе, дядь Максим, месяцеслов нужен. Только у меня такого нет, и дедушки тоже. У отца Михаила есть, он на уроках показывает, и писать оттуда велит.

— А можно как-то его попросить? Посмотреть хочу.

— А тебе для чего, дядь Максим?

— Ну как же? Посты хочу знать.

Повторять ошибку, которую совершил в первый день за ужином у купца, я совсем не хотел.

— Аа... Ну гляди, сейчас пост Успенский, до самого Новолетия. А то уже через четыре дня будет. Вот, а потом по осени Рождественский... Дядь Максим, а как так вышло, что ты молитв да постов не знаешь? Дедушка говорит, тебе память отшибло, да ведь это другое совсем, как ложку в рот нести, а не мимо...

Я замер, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Пу-пу-пуу...

— Прозорлив ты, Степан, не по годам, — я присел на корточки рядом с мальчиком. — Про память это для других сказки. Хочешь, правду тебе скажу? Только ты никому, это тайна. Обращаешь?

Мальчишка загорелся и быстро кивнул.

— Обещаю!

— В общем, Степан, дело такое... Память мне никто не отшибал. Просто я прибыл очень издалека, понимаешь? Из такого места... Да ты даже не знаешь ещё. Я и объяснить толком не смогу, но это очень далеко, честно. И там порядки другие совсем, не такие, как здесь...

Стёпка слушал, открыв рот и не моргая.

— ...вера там православная есть, но немного другая. Не такая строгая. И язык чуть-чуть другой. Поэтому не знаю я ни молитв, ни постов, ничего. А юродивым выглядеть не хочу, понимаешь?

— А ты сам-то православный, дядь Максим? Не басурманин, не фрязин? — Степан глядел на меня строго, требовательно, и мне даже стало немного не по себе. Будто дотошный учитель спрашивает с меня урок, которого я не учил. Я встряхнул головой.

— Ну... Вообще, получается, да.

— А крест поцелуй?

Я пожал плечами, вытащил из-под рубахи крест, и приложил к губам. Степан довольно кивнул.

— Ну, коли так, дядь Максим, беды нету. Я тебе по памяти напишу. А откуда ты, я догадался, только не скажу! — Степан помялся, но не выдержал, и страшным шепотом добавил: — Из Византии!

Я с облегчением кивнул. Пусть будет Византия. Не самый плохой вариант. А для себя из слов мальчика отметил ещё кое-что интересное: Новолетие. О том, что до реформ Петра Первого Новый год отмечали первого сентября,я помнил, а тут и подтверждение нашлось. Это получается.... Я прикинул в уме, и вышло, что сегодня двадцать восьмое августа. Уже прогресс. Теперь бы с годом определиться...

Василич вернулся довольно скоро. Он был мрачен, ворчал, и выяснилось, что плотник не берётся изготовить новую дежу раньше пятницы. А там уже и праздник.

На следующий день мы изготовили вместо трёх десятков калачей — пять, в два захода, и разошлись они так же быстро. То же произошло и на следующий день, и на следующий. В итоге ранним утром пятницы на рынке нас уже ждала очередь из десятка покупателей, и двое человек, стоящие отдельно со скучающим видом.

Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:

— Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!

Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.

— Здрав будь, Иван Васильевич.

— И тебе не хворать, Андрей Степанович, — пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.

— А что же, Иван Васильевич, — продолжал спокойным голосом целовальник, — сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?

— То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.

Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.

— Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?

Василич резко выпрямился.

— Это в пост-то?! Да как можно, Господи, помилуй!

Целовальник одобрительно кивнул, а я наконец сообразил, что эти двое занимаются проверкой товара, что-то вроде надзорного органа.

— А вот добрые люди сказывают, что лучше твоих нынче во всем хлебном ряду не сыскать. Может, секрет какой у тебя есть, Иван Васильевич?

Задан вопрос был довольно обвиняющим тоном, и я понял, что пора вмешаться.

— Андрей Степанович, нет никакого секрета. Просто тесто нынче я сделаю, да молитву добрую творю от всего сердца, вот и выходит на славу.

Целовальник Андрей Степанович только ухмыльнулся, а его напарник подошёл ближе, заинтересовавшись.

— Иван Васильевич, а кто же этот добрый молодец,что в разговор старших без спросу влезает?

— Племянник мой, Максим, из Пскову... Я-то, Андрей Степанович, вишь, стар уже, силы в руках совсем не осталось. А он молодой, приехал удачи искать, вот я его к делу и приладил, — ответил Василич и бросил на меня суровый взгляд — не лезь, мол, сам разберусь. Покупатели в сторонке тревожно зашушукались. А ну как целовальник посчитает, что калачник установленные правила нарушает?

Но я не собирался молчать. Пусть Василич бухтит, сколько хочет, а проблемы я больше на самотёк не пускаю.

— А ты, Андрей Степанович, возьми калач, да угостись. И товарища угости, — предложил я. — Ты ведь в хлебном деле человек опытный, сразу видно. Ежели что, небось сразу поймёшь?

Целовальник усмехнулся.

— А племянник-то получше тебя, Иван Васильевич, вежеству обучен. Что, позволишь отведать?

Василич только руками развел:

— Чего ж не позволить, коли порядок такой?

Андрей Степанович кивнул, и махнул рукой своему напарнику. Тот без лишних слов достал из котомки на плече специально, видимо, для таких случаев припасённый малый ножичек, протёр его, и протянул старшему. Целовальник неторопливо оглядел прилавок, выбрал калач на пробу, взял в руки и задумчиво взвесил.

— Недовесу, вроде, не вижу... — негромко произнёс он, а затем ножичком ловко, привычным движением, располовинил калач. Одну половину оставил у себя, другую протянул напарнику.

— Ну, что скажешь?

Напарник поднес половинку калача к лицу, понюхал. Даже на таком расстоянии было видно удивительно воздушные и нежные внутренности выпечки.

— Пахнет добро, Андрей Степанович, — пожал плечами младший целовальник.