Юродивый

Глава 13

Следующие два дня прошли в том же режиме. К разговору мы по некоему обоюдному и молчаливому согласию не возвращались. Иван Васильевич поднимал меня среди ночи, мы пекли три десятка калачей, съедали по тарелке каши из овса, а чуть после рассвета старик и внук отправлялись на рынок. Я оставался наедине сам с собой, тренировался, и даже честно пытался медитировать, чтобы нащупать неуловимые пока что потоки силы. Несмотря на то, что я дважды видел их в момент "лечения", повторить это по своему желанию пока что все равно не получалось.

Утром третьего дня, перед тем, как Василич и Стёпка выехали, я подошёл к ним.

— Слушай, Василич, а нет ли у тебя какого-нибудь молитвенника, что ли?

Василич ответил недовольно, укутывая шерстяным одеялом калачи в повозке:

— А у меня здесь изба читальная, что ли? И зачем тебе молитвослов?

— Так ведь память-то, Василич, память, — напомнил я. — Надо бы мне освежить кой-чего в башке, чтобы совсем юродивым не выглядеть. Книги ведь вроде печатают уже?

Старик остановился.

— Вот как бы тебе так сказать, Максим... У вас там во Пскове все такие, или это ты один у батюшки с матушкой такой особенный получился?

— А чего?

— Ну вот пуд хорошей пшеничной муки стоит две копейки. С того пуда три десятка калачей выйдет. Калач я отдаю по деньге, стало быть — пятнадцать копеек. Это в хороший день, ежели все продам. С тех пятнадцати три в тягло пойдет, да две на пуд муки, да на дрова, да на еду, да на зерно... — старик поднял руку и загибал пальцы для пущей наглядности. — Того и остаётся, что в хороший месяц копеек пятнадцать.

— И..?

— А Псалтирь учебная, печатная, восемь рублей стоит. Вот как думаешь, водится у меня такое в избе?

Я смущённо почесал нос.

— М-да, дороговато.

— То-то и оно, что дороговато.

Вдруг Стёпка, до того смирно сидевший на Рыжике, ожидая команды деда выезжать со двора, спрыгнул наземь и побежал к избе.

— Деда, погоди, я сейчас!

Он скрылся в избе, а через мгновение снова показался, осторожно неся что-то в руках.

— Вот, дядька Максим! Это я писал в школе воскресной!

С сияющим лицом он протягивал мне двумя руками несколько маленьких листов, сложенных аккуратной стопкой. Хоть и мелочь, а приятно было парню поделиться грамотой со старшим. Листочки он держал с гордостью и почтением, словно величайшее свое сокровище. Впрочем, подозреваю, что так оно и было.

Я осторожно взял исписанные листы. Коричневая бумага была толстой и жёсткой, вроде той, в какую моём времени упаковывали разнообразные "крафтовые" сувениры, цветы и все в таком роде, разве что джутовой верёвочки не хватало для полной аутентичности.

— Ну... Спасибо, что ли, Степан. Обещаю, сохраню в целости. — сказал я с какими-то внутренним смущением. Мальчишка важно кивнул и полез обратно на коня.

— Дедушка специально мне бумагу купил, чтобы я грамоте учился! — пропыхтел он. По лицу Василича в этот момент стало понятно, что эти несколько грубых листочков обошлись ему ох как недёшево.

После входивших понемногу в привычку уборки в хлебной избе, тренировки с посохом и обливания холодной водой, я сел на лавку в сенях и осторожно стал разглядывать Стёпкины записи. Разбирать церковно-славянский язык приходилось сложно, к тому же писал мальчишка не шариковой ручкой, и даже не карандашом, а чем-то вроде угля, отчего некоторые буквы стёрлись или осыпались. Видно было, что Степан к делу относится серьёзно: буквы крупные, но аккуратные, одна к другой, не чета школьникам моего времени, которые на белой линованной бумаге да удобной ручкой умудрялись писать, будто курица лапой. Кое-как я пытался вычленить знакомые слова, но в конце концов сдался, и понял, что без человека, могущего это вслух прочитать, ничего не выйдет. Придётся вечером попросить мальчишку помочь ещё разок. То-то обрадуется!...

Стёпка и в самом деле принялся поучать глупого взрослого с превеликим удовольствием. Я держал листы в руках, а Степан торчал у меня за плечом, и медленно и внятно читал мне записи. Я шёпотом повторял, одновременно водя пальцем по ровным строкам. Буквы складывались в одновременно знакомые и странные слова.

— Ничего, ничего, дядя Максим! Немного поучишься, и читать станешь! — хихикал Стёпка, поддразнивая меня.

Я лишь печально вздыхал, стараясь не путать "Ф" с "фитой", а "пси" с "омегой". Оказалось, что на девяти потрёпанных листочках у Степана были записаны девять же разных молитв, по одной на лист. Для каждой имелось свое предназначение: при утреннем пробуждении, на сон грядущий, перед вкушением пищи, в минуты опасности или перед любым важным делом. В одной из молитв я с лёгким удовлетворением узнал "Отче наш", впрочем, звучала она совсем непривычно.

Вечерние посиделки на крыльце с кружкой кваса в компании Василича тоже как-то сами собой превратились в привычное дело. В тот же вечер я ненавязчиво, будто между делом, спросил:

— А что, Василич, бумага-то... дорогая?

— Которая бумага?

— А вот которую ты Степану для учебы купил.

— Дорогая.

— Угу.

Развивать мысль старик не собирался, поэтому пришлось уточнить:

— Очень дорогая?

— Очень.

— Угу.

Удивительно содержательной выходила беседа.

— Ну толком скажи, сколько стоит?

— Да что тебе с того? Три копейки лист.

Я прикинул в уме цифры, и чуть не поперхнулся квасом. Получалось, что за эти несколько листочков старик отдал двухмесячный заработок!

— А вот эта бумага, по три копейки лист, это хорошая?

— Да на что ему хорошая? Грамоте учиться и такая сойдет. Да ещё монастырю надо уплатить. Хорошая ещё дороже.

— А хорошая — это какая?

Василич поскрёб бороду и задумался.

— Ну... Сам не видал, но сказывают, бывает белая. То для царских грамот, верно.

— И сколько стоит такая хорошая?

Василич допил квас, вытряхнул на землю последние капли из кружки, и тяжело поднялся на ноги.

— Мне почём знать? Нашёл, кого спрашивать. Моё дело в муке разбираться.

Он пошёл в избу, но в дверях остановился и буркнул через плечо:

— Могу узнать, коли не праздно любопытствуешь.

— Не праздно, Василич. Узнай, будь другом.