Юродивый

Хорош собой был Годунов, чего греха таить. Часто такое бывает: снаружи статен, а внутри гниль да плесень. Высок и широкоплеч был царский советник, светловолос, а бороду ровно подстригал, чего у самого Василия Фёдоровича, да и у любого в его окружении, рука бы сделать не поднялась. С немалого роста своего Годунов глядел на коленопреклонённого просителя сверху вниз, с презрением и насмешкой на красивом лице.

Боярин молчал и ждал реакции царя. Одёрнет ли наглеца, укажет на место? Но царь тоже молчал, лишь постукивал пальцем по подлокотнику трона да глядел пристально, словно проверяя выдержку и смирение первого наместника. И тогда Василий Фёдорович рискнул, и произнёс негромко:

— А пошто же ты, Борис Фёдорович, допрежь государя слово держишь? Да ещё речи дерзкие боярину говоришь? По тебе ли такое право?

Царь резко выпрямился на троне, отчего богатая шуба его зашуршала, и звякнули золотые цепи:

— А ты, Василий Фёдорович, мнишь, что государь твой сам за себя сказать не может? Знай, не далее, как три седмицы назад, нашей государевой волей пожаловали мы любимому нашему Борису Фёдоровичу титло боярское, а сестра его сосватана за царевича Фёдора Иоанновича. Вот и думай, кто кому теперь ровня. А на вопрос поставленный ответа жду. Отчего город, тебе доверенный, к осаде не готов? Что скажешь? Отчего доверие государя твоего не оправдываешь?!

Под конец фразы Иоанн Васильевич почти сорвался на резкий крик и закашлялся.

Василий Фёдорович медленно вдохнул и выдохнул. Крут государев норов, за одно и то же может и одарить щедро, а может и лишить всего. Тут крепко думать надо, чтобы неаккуратным словом гнева на себя не навлечь.

Он осторожно начал:

— Государь, во Пскове нынче с детьми да бабами два десятка тысяч людей едва наберётся. Служивых, с казаками да татарами, четыре тысячи. Пушек у нас два десятка. Зерна на год хватит со старыми запасами. А у Батория войско в пятьдесят тысяч солдат, государь, так мои лазутчики доносили.

Царь фыркнул:

— Уж не думаешь ли ты, Василий Фёдорович, что лазутчики только у тебя есть? Про войско польское мне ведомо. А только где же мы тебе служивых да пушки возьмем? Не только с твоей стороны неспокойно, нынче по всем рубежам оборону держим. Верно ли говорю, Дмитрий Иванович?

Хворостинин, зрелых лет мужчина, крякнул и озадаченно огладил густую с проседью бороду. Василию Фёдоровичу стало даже жаль главного воеводу. Попробуй, царя поправь, скажи, что тот ошибся, и мигом отправишься на задворки царства управлять захудалым городишком, а имя твоё в Москве и называть забудут.

Но Дмитрий Иванович царю служил давно, характер его знал, и смутить его было не так-то легко. Звучным голосом он неторопливо заговорил:

— Мыслю так, государь. Ни Усвяту, ни Лукам против войска польского не выстоять. Неравны силы. Но Луки просто так не взять, потреплют поляков, подержат. А там дожди зарядят, дороги размоет. После и снеги падут. Баторий не дурак, зимой на Псков не пойдет. Лагерем встанет, зимовать будет. Ко Пскову если и подойдут, то по весне, не раньше. А за зиму, ежели стены хорошо укрепить да провизии завести, то и людей шибко много не нужно будет. Осаду выстоит, коли будут еда да вода. Вот мое слово, государь: не служивых с пушками надобно дать, а рабочих, да провизии. Дерево да кирпич на месте добыть можно. Прав Василий Фёдорович, государь, за Псков нам крепко радеть надобно, за ним весь север русский. А как там дела обстоят, он всяко лучше других знает.

Это было не то, за чем приехал Скопин-Шуйский, но царь, очевидно, всерьёз слова боярина об угрозе не воспринял, а потому Хворостинин сделал то, что было в его силах. Василий Фёдорович улыбнулся старшему воеводу с печалью и благодарностью, а тот в ответ коротко кивнул — потом, мол, потом.

Иоанн Васильевич задумался ненадолго, и стукнул кулаком по подлокотнику.

— Твоему слову, Дмитрий Иванович, верю, ты у нас в ратном деле первый. Коли говоришь, что выстоит Псков, значит, так тому и быть. Повелеваю: дать Пскову людей рабочих для укрепления стен, да провизии вдоволь на каждый рот.

Дьяки вдоль стен зашумели, зашептались. Умные люди дела вершат, а уж как то сделать, сколько обозов, да чего, да куда направить — то уж их работа. Каждая пушка в Разрядном приказе учтена, каждая пара рук посчитана.

Годунов же после слов царя недовольно скривил лицо, и Василий Фёдорович про себя поразился, пытаясь подавить поднимающуюся изнутри ярость: да что же себе позволяет пёс лукавый?! Как терпит его государь, за какие заслуги? Или, помилуй, Господи, прав царевич Иван, и подлец колдовством балуется, да государя околдовал?!

Прервал аудиенцию и размышления боярина торопливый топот ног в сенях. Резные двери распахнулись, и в палату влетел молодой гонец — взмыленный, растрёпанный, тяжело дышавший. Все замерли. Стало понятно: случилось что-то нехорошее. Гонец бухнулся лбом в пол прямо на пороге, и, не вставая, и не поднимая глаз на собравшихся, простонал:

— Не вели казнить, великий государь, вели слово молвить!..

Иоанн Васильевич коротко бросил:

— Говори!

Парнишка, по-прежнему не поднимая головы, глухо произнёс, и слова его эхом разнеслись под сводами палаты:

— Государь, Усвят пал... Поляки уже под Луками стоят!