Страница 24 из 163
Я вернулся на кухню за своей кружкой, а когда вернулся в гостиную, Иван уже пригубил кофе, поморщился и скривил нос.
— О господи, сладкий как патока, — проворчал Иван, причмокивая и прищёлкивая языком. — Просто восхитительно.
Я сел в такое же кресло с подголовником напротив него, закинул ногу на ногу и откинулся назад. В то время как Иван любил кофе с таким количеством сахара, что от него гнили зубы, я предпочитал, чтобы напиток обжигал язык своей резкой, ореховой горечью. Настолько, что даже без кофеина одного вкуса хватало, чтобы не спать несколько часов.
Всё, что угодно, чтобы избавиться от кошмаров.
Следующие десять минут мы с Иваном пили кофе и обсуждали недавно прочитанные книги. Ни одна из них не заслуживала рекомендации, поэтому мы критиковали и придирались, пока кружки не опустели. Затем Иван встал с достоинством и объявил, что пора возвращаться домой к своей второй половинке.
— Я подвезу тебя до твоей машины, — сказал я, уже беря куртку и ключи.
— Ты благородный человек, Чак. Не позволяй никому говорить обратное.
— Никто и не говорит, Иван, — пробормотал я, открывая дверь. — И никто в моей жизни не имел смелости называть меня Чаком.
Даже мой злейший враг.
«Ты что, сейчас заплачешь, малыш Чарли?»
Откуда, чёрт возьми, взялось это?
Я с трудом сдержался, чтобы не вздрогнуть от давно забытого, но редко вспоминаемого прозвища, когда Иван протянул руку и похлопал меня по щеке.
— Это потому, что никто другой никогда не любил тебя так, как я, — сказал Иван, улыбаясь, от чего его круглые щёки стали ещё круглее.
* * *
Я подъехал на грузовике к воротам, где стояла машина Ивана. Он открыл пассажирскую дверь и осторожно выбрался, поморщившись, когда коснулся ногами земли.
— Как бедро? — спросил я, сочувственно поморщившись.
— Не очень, — честно ответил Иван, пожимая плечами. — Но мы ничего не можем поделать с тем, что нам выпало, Чак. Всё, что мы можем сделать, — это ковылять по жизни и благодарить того, кто наверху, что всё не так плохо. Потому что всегда может быть хуже, мой друг. Всегда.
Сколько я его знал, отношение Ивана к жизни всегда было небрежным реализмом и раздражающей благодарностью. Он принимал удары судьбы и терпел каждый из них, и, наверное, это была ещё одна причина, почему мы ладили. Может, я и не был таким благодарным, но умел просто терпеть жизнь и продираться сквозь неё, даже когда казалось, что проще всего было бы сдаться.
— Скоро вернусь, — пообещал Иван, глядя на кабину грузовика. — Принесу приглашение на свадьбу.
Сама мысль о вечеринке заставляла верхние слои моей кожи покалывать от жужжащих, словно осы, нервов и тревожных сигналов. Но я заставил себя кивнуть и пожелал другу доброй ночи. Затем Иван закрыл дверь и похромал к своему маленькому седану.
Я подождал, пока Иван сядет в машину, убедившись, что его бедро не подвело, и без особого энтузиазма помахал ему рукой, когда он уезжал. Затем задержался на мгновение, глядя через ворота на отель на другой стороне улицы от кладбища, напоминая себе, как делал это время от времени, что за пределами моих сорока акров тихого уединения существует целый оживлённый мир.
В поле зрения появилась женщина с длинными чёрными волосами, она смотрела в телефон, опустив голову. Женщина была одета во всё чёрное — свитер, ботинки на толстой подошве и самые узкие джинсы, которые я когда-либо видел. Чёрная кожаная сумка была перекинута через грудь, ритмично ударяясь о бедро при ходьбе.
Я не мог понять, почему мне понадобилось следить за ней. Честно говоря, я чувствовал себя немного вуайеристом, наблюдая за этой красивой женщиной, которая шла одна сразу после заката. Но моё чутьё подсказывало мне, что нужно следить за женщиной, и я так и сделал. И именно тогда я заметил высокого мужчину в капюшоне, который быстро приближался к ней сзади.
Я выпрямился и прищурился, наблюдая, как он ускоряет шаг. Женщина быстро оглянулась через плечо, затем ускорила шаг, но было поздно. Мужчина схватил женщину за руку, насильно потянул за собой, пока она сопротивлялась, и исчез за рядами высоких рододендронов у затенённых внешних стен отеля.
— Проклятье, — проворчал я, сжимая руль, злясь одновременно на то, что в мире существуют такие подонки, и на то, что из-за этого придётся выйти из машины.
Но я не колебался, оставив ключ в замке зажигания, выбежал через открытые ворота кладбища и пересёк улицу, одновременно набирая девять-один-один — второй раз в жизни. Едва увернувшись от встречной машины, я говорил с диспетчером. Назвал адрес кладбища, сказал, что отель через дорогу, затем повесил трубку, прислушиваясь к приглушённым мольбам женщины, доносящимся из-за кустов. Я последовал за её голосом, проскользнув через узкую щель между входом в отель и деревьями.
Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел их. Его тело прижималось к её спине. Одной рукой мужчина зажимал ей рот, а другой пытался расстегнуть свои джинсы — её уже были спущены до середины бёдер. Виднелась лишь полоска бледной кожи под свитером, но от этого зрелища у меня всё закипело внутри. Ярость разлилась по венам горячей волной.
Не говоря ни слова, я быстро приблизился, достал из кармана канцелярский нож, который всегда носил с собой. Одним плавным движением выдвинул лезвие, обхватил рукой его горло, а другой поднёс остриё ножа к его подбородку.
— Твою ж мать! — вскрикнул мужчина, задыхаясь от неожиданности, как будто имел право бояться.
— Отпусти её, — прошипел я ему в ухо. — Сейчас же.
Женщина закричала под его ладонью, когда поняла, что они больше не одни, и я не мог понять, был ли этот крик от облегчения или от усиления страха. Это не имело значения. Она скоро поймёт, что меня не надо бояться.
Её нападавший не двигался, только мелко дрожал от страха.
— Не знаю, чего ты от меня хочешь, мужик..
— Я хочу, чтобы ты отпустил её, — повторил я, чётко произнося каждое слово, пока остриё ножа всё глубже впивалось в его кожу.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — запаниковал нападавший, его дыхание участилось почти до гипервентиляции. — Ладно-ладно, мужик. Я её отпускаю.
Он убрал руку ото рта женщины, и она ахнула, всхлипывая.
Я отступил назад, увлекая его за собой. То, что не прикрывали её свитер и спущенные джинсы, теперь было открыто всем взглядам. Держа лезвие у его подбородка, я развернул мужчину, чтобы дать ей уединение.
— Мы не смотрим. Одевайтесь, — приказал я, стараясь сдержать гнев, чтобы говорить спокойно.