Жакаранда

Подошёл мужчина, из одежды на нём было только обёрнутое вокруг бёдер полотенце. Из-за сонного взгляда и следов от подушки на щеке я подумал, что мы подняли его посреди сиесты. После пары реплик, отдалённо напоминавших переговоры, этот человек вышел и вернулся с калькулятором и прозрачным пакетом, набитым руандийскими франками. Он быстро и с силой настучал что-то на больших кнопках, потом показал мне на экране число с множеством нулей. Я, не имея ни малейшего представления о курсе, кивнул, решив довериться словам Клода. Покончив со сделкой, я вышел от Деды с раздутым от банкнот большим почтовым конвертом. Клод сказал быть осторожнее и спрятать его под футболку. Мы немного прошли по улице, где Клод, словно местный депутат, здоровался с каждым, и свернули в грязный, пропахший мочой проулок, похожий на длинный коридор со стенами, покрытыми штукатуркой с подмешанным в неё битым бутылочным стеклом. Проход вывел нас в широкий двор, окружённый домишками в плачевном состоянии. Росшее посреди двора авокадо немного скрашивало общую убогость лачуг с облупленной краской на стенах. Из каждого закутка трещало радио, и толпа ребят обоих полов, от восьми до двадцати лет, удивлённо меня разглядывала. Сам двор был завален всем подряд и представлял собой невообразимую свалку запчастей, двигателей, рам, грузовых покрышек, груд металлолома, холодильников, полусгнивших досок, ломаных стульев, жёлтых канистр и пластиковых тентов с логотипом ООН. Как будто ураган прошёлся по барахолке. Малыши сидели на земле и мастерили машинки из проволоки, резинок и бутылочных пробок, те, что постарше, забравшись на крышу, пытались запустить воздушного змея из пакетов. В углу подростки с голыми торсами качались, используя гантели из жестянок с залитым внутрь цементом, другие лежали на циновках в тени дерева и дремали или нюхали клей. Я прошёл за Клодом в одну из лачуг. Первые секунды я привыкал к темноте и затхлому запаху. Потом кто-то кашлянул, и на убогом матрасе у стены я заметил человека лет двадцати с небольшим. Вокруг всё, от пола до потолка, было заставлено фантастическим количеством видеокассет, дисков, а главное – книг. Человек сел, опершись на стену, и Клод протянул ему несколько лекарственных упаковок. Из-за впалых щёк, бритой головы, худобы и слегка уголовного вида незнакомец немного пугал. Слабо улыбнувшись, он указал нам на странно смотревшиеся тут табуретки. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и говорил он нарочито медленно, с растяжкой.

– Как тебя зовут?

– Милан, – ответил я, хотя не был уверен, что вопрос адресован мне, так как его левый глаз сильно косил в сторону.

– Как Милан Кундера, – заметил он с апломбом.

– Ага.

– Ты читал “Невыносимую лёгкость бытия”?

– Нет. Кажется, отец её любит, отсюда и имя.

Странный оскал никак не сходил с его лица, и мне стало совсем не по себе.

– Меня зовут Сартр, как Жан-Поля.

– Приятно познакомиться.

– Знаешь его?

– Кого?

– Жан-Поля Сартра?

– Честно говоря, нет…

Я смутно припоминал чёрно-белые снимки какого-то типа с жабьим лицом, всегда при галстуке, с трубкой во рту, толстыми интеллигентскими очками, косым пробором и, конечно, косоглазием.

– Это писатель, философ, драматург и очень идейный деятель культуры. Если ты француз, то должен его знать!

Его менторский тон начинал действовать мне на нервы, но я старался этого не показывать.

– Меня не очень интересуют книги и писатели…

– А что же тогда интересует?

– Музыка.

– О! Музыка! Какой жанр?

– В основном рок.

– Я помню, как ты скакал и катался по ковру! – прыснул Клод.

Меня поразило, что Клод вспоминает об этом так весело, хотя тогда он будто замкнулся в молчании и ничего не воспринимал. Стоявший передо мной парень был совсем не похож на мальчика четырёхлетней давности. И всё же у нас были общие воспоминания. От этой мысли мне стало радостнее и спокойнее. Она как-то оправдывала то, что я здесь.

Сартр поднялся. Он был в плавках. Худоба подчёркивала его болезненный вид.

– У меня малярия, – сказал он, почёсывая голову и оглядывая комнату, будто что-то искал. – Но Клод принёс мне антибиотиков, так что скоро я буду здоров, и мы ещё выпьем по стаканчику в здешних барах!

Он порылся в стопке пластинок, вытащил одну и поставил в проигрыватель, который я в этом бардаке не заметил. Я узнал Pink Floyd, одну из немногих рок-групп, которую любил слушать отец, поклонник джаза.

– Давай, покажи нам, как танцуешь, – бросил Сартр.

– А?

– Любишь танцевать? Ну так покажи как.

– Это давно было. Я таким больше не занимаюсь. И вообще тупо как-то – мы друг друга знаем пять секунд, а ты меня плясать просишь.

Клод с Сартром рассмеялись. И я не мог понять, надо мной или нет.

– Обещай, что станцуешь, когда я поправлюсь.

– Ладно-ладно… Посмотрим.

Мне хотелось в туалет, но я предполагал, что тут с этим ещё хуже, чем у Бабули. Сартр уселся обратно на матрас и налил себе воды.

– Ты в Руанде первый раз?

– Да, я здесь с мамой. Она руандийка.

– Знаю твою мать, она сестра Клода.

– Нет, тётя.

– Она мне не тётя, а сестра, – возразил Клод, глядя на меня удивлённо.

– В смысле? Она мне сказала, что ты её племянник. И вообще, какая она тебе сестра?

– Старшая сестра, говорю же.

– Да что за бред?

– Венансия – моя старшая сестра.

– Быть не может. У вас с ней разница почти тридцать лет. В смысле, как Бабуля…

– Я сын не Бабули, а твоего деда, Эмманюэля, отца твоей матери.

– Моего деда Эмманюэля?

– Ну и дела! Твой дядя – твой ровесник, – усмехнулся Сартр.

Это было слишком. Я отказывался понимать.

– Но… где тогда твои родители?

– Я сирота. Бабуля взяла меня к себе четыре года назад, когда вы отправили меня назад в Руанду.

В последних словах мне послышался упрёк, а может, померещилось из-за чувства вины. Меня снова поставили перед фактом. Я привык не задавать лишних вопросов, так что не решился обсуждать это при Сартре, к тому же я видел, что Клод смущён. Разговор вдруг отбросил нас обратно в 1994 год, а возвращаться туда, возможно, было ещё рано.

Конец неловкости положил внезапно вошедший без стука мужчина. Он протянул Сартру стопку книг, тот глянул на неё мельком и тут же вернул все, кроме одной.

– Остальные забирай, дешёвая церковщина. А вот эту я куплю за тысячу.

– За две, командир, – выпалил мужчина.

– Полторы, последняя цена.

Сартр подождал, пока тот уйдёт подальше, прежде чем ликовать:

– Люди вообще ни черта не разбираются в ценности книг! Он только что продал мне полное собрание Сен-Жон Перса в издании “Плеяды” по цене бутылки пива.