Страница 21 из 59
Дариан зажёг небольшой фонарь от огня на своей ладони. Это не было заклинанием с красивыми словами — просто между пальцев вспыхнул тёплый золотой свет, очень похожий на тот, что жил в его глазах. На стене дрогнули две тени: её и его.
Только две.
Яна заметила, что он тоже проверил.
Внизу, у последней ступени, был круглый каменный люк. На нём не оказалось ни замка, ни ручки, только гладкая поверхность, влажная от подземной сырости. Воздух пах холодной водой, старым камнем и чем-то ещё — пустотой, если у пустоты вообще мог быть запах.
Дариан присел, провёл пальцами по краю люка.
— Печать цела.
— А башня говорит, что места нет.
— Печать важнее.
— Для закона?
— Для защиты.
— Сегодня тень прошла через пол с целыми печатями.
Он поднял голову.
Спор снова был рядом, но уже не вспыхнул. Оба устали. Оба слишком хорошо понимали, что времени мало.
Яна опустилась на колени рядом с люком. Камень под ней был холодным, но браслеты на запястьях согревали кожу. Она положила ладонь на гладкую поверхность и попыталась понять, что делала раньше. Не она — Селеста. Как называла комнаты? Как говорила с башней? Почему камень отвечал не силе, а словам?
— Это не колодец, — произнесла она медленно.
Дариан молчал.
— Колодец даёт воду. А это место забирает путь. Оно слепое не потому, что не видит, а потому что его заставили не смотреть.
Под ладонью что-то дрогнуло.
Слабый, почти незаметный отклик.
Яна закрыла глаза.
Перед ней мелькнула белая галерея, Селеста в платье, детский шёпот, маленькая рука Энни на её шее, Майра с серебряной лентой, Теон, несущий впереди деревянного ворона. Потом тёмный поворот. Серые перчатки. Чужой голос: «Хранительница сама открыла». И ужас Селесты — не за себя. За детей.
Яна резко вдохнула.
— Его открывали не снаружи, — сказала она. — Изнутри башни. В ту ночь.
Дариан медленно поднялся.
— Кто?
— Не знаю. Но Селеста пыталась закрыть. Её заставили выглядеть той, кто открыла.
Гладкий камень под её рукой нагрелся. На нём проступила тонкая белая линия. Потом вторая. Они складывались не в замок, не в герб, а в слово. Яна не знала языка, но понимала смысл так же ясно, как своё имя.
— Врата забвения, — прошептала она.
Дариан побледнел.
— Так называли старый нижний проход до рождения моего отца.
— Почему его переименовали?
— Не переименовали. Запретили.
— Запрет — не имя.
Линии на люке вспыхнули.
Где-то в глубине под камнем зашуршало.
Дариан схватил Яну за плечо и потянул назад.
— Отойдите.
— Нет, подождите.
— Там движение.
— Потому что место услышало имя.
— Или потому что мы позвали тех, кто идёт.
Он был прав.
Снизу донёсся глухой стук.
Один.
Второй.
Третий.
Яна похолодела.
Не полночь ещё. Рано. Слишком рано.
— Они уже здесь? — прошептала она.
Дариан вытащил клинок.
Но люк не открылся. Вместо этого белые линии поползли вверх от камня по стенам, тонкие, слабые, будто старый проход с трудом вспоминал, кому принадлежит. Свет дошёл до уровня груди Яны и вдруг остановился.
На стене перед ней проступили древние буквы.
Они были глубже белых линий. Темнее. Словно их не написали, а выжгли в самом сердце башни много поколений назад. Яна не знала языка — и всё же понимала каждое слово. Понимание пришло через ключи, через браслеты, через чужую память Селесты и через собственный страх.
Дариан тоже прочитал.
Она увидела это по тому, как изменилось его лицо.
На стене башни горела древняя надпись:
«Хранительница вернулась. Палач должен умереть до зимнего суда».