ИИ: Кривая линза

В восемь по центральному каналу началась трансляция из Женевы, и на два часа планета сделала то, чего не делала со времён первой лунной базы, — села к экранам вся сразу. Потом напишут, что церемонию смотрели одновременно одиннадцать миллиардов человек: в квартирах-капсулах Лагоса и Мумбаи, в надводных кварталах Джакарты, на полярных станциях и в лунных куполах. Ведущий — тот самый, что двадцать лет вёл лунные старты, поседевший на глазах у трёх поколений, — говорил о новой странице в истории вида и не торопился. Списки шли по алфавиту стран, парами, с фотографиями, и каждая пара на экране где-то там, в своём городе, в эту секунду кричала, плакала или молчала, не веря.

— …Аргентина: Диего и Валентина Моралес… Бразилия: Алонсо и Мария Лопес…

— Сейчас Германия, — сказала сестра Моники и взяла её за руку с такой силой, будто это она ждала приговора.

— …Германия, — ведущий сделал паузу, показавшуюся Веберам геологической эпохой, — Андреас и Моника Веберы, Берлин.

Дальше Андреас уже не слышал. Он вскочил с дивана, подхватил жену на руки — осторожно, но всё-таки подхватил, за что немедленно получил пять испуганных окриков от всей родни разом, — и закружил её по тесной гостиной.

— Милая, наш сын станет одним из первопроходцев на Аква-Нове!

Большие карие глаза Моники наполнились слезами, и вместе со слезами разом всплыло всё, что она так старательно прятала поглубже эти месяцы, — видимо, до конца не веря в победу.

— Ох… Кажется, я только сейчас осознала, насколько это серьёзно, — сказала она, когда он поставил её на пол. — А если планета окажется непригодной? Если искусственный интеллект не справится с воспитанием? Боже, да как вообще можно быть уверенными, что корабль долетит — десятки лет пути, Андреас, десятки лет!

Он осторожно убрал пальцем слезу с её щеки — жест, который она любила больше всех его слов.

— Дорогая, над проектом работают лучшие умы человечества, а ключевые технологии годами испытывались здесь, на Земле. Мы впервые стоим на пороге настоящей экспансии в космос, и нашему ребёнку суждено вписать своё имя в эту историю. О чём ещё могут мечтать родители?

Не все в тот вечер поздравляли одинаково. Сосед Клаус, инженер водоочистки и человек прямой, как его трубы, дождался паузы между тостами и сказал то, что думала, наверное, немалая часть планеты: «Вы славные ребята, и я за вас рад. Но объясни мне, Андреас, как отец отцу: триллионы — на корабль для нерождённых, когда у меня на станции фильтры старше меня? Эти твои архангелы — сволочи, спору нет. Но вопросы они задают правильные». Стало тихо; Андреас долго вертел в руках стакан. «Знаешь, Клаус, — сказал он наконец, — мой дед всю жизнь чинил крышу и так и не съездил к морю: всё было не время. Крыша, кстати, всё равно текла. Я не знаю, как правильно делить деньги планеты. Я знаю одно: если человечество каждый раз будет ждать, пока починит все фильтры, оно не выйдет даже из подъезда». Клаус подумал, крякнул и поднял стакан: «За подъезд». Выпили все, и спор на этом кончился — в тот вечер миру ещё хватало доброты на оба ответа сразу.

Моника слабо улыбнулась и хотела было спросить, откуда у него такая уверенность, что это будет именно мальчик, — но одновременный звонок в дверь и на оба смартфона заставил всех рассмеяться: на пороге уже шумели соседи и опоздавшие друзья, кто-то нёс самодельный плакат «ВЕБЕРЫ ЛЕТЯТ К ЗВЁСДАМ» с ошибкой в слове «звёздам», и вечеринка, которой никто не планировал, продолжалась до глубокой ночи.

Моника ушла с неё первой — ей теперь полагалось уставать. Она стояла в тёмной спальне у окна, смотрела на серую гряду башен, светившуюся окнами до горизонта, и держала обе ладони на животе.

— Слышишь, — сказала она тихо, непонятно кому из двоих своих сыновей — тому, что толкался под сердцем, или тому, что существовал пока лишь строчкой в женевских списках. — У тебя будет брат. Вы никогда не встретитесь, и это самое странное, что я знаю о нашей семье. Но вы будете. Оба. Уже есть.

За окном над башнями, между низких облаков, поднималась Луна — обычная, будничная, в оспинах старых куполов. Где-то там, на её обратной стороне, стоял на стапелях корабль, которому предстояло увезти половину её материнства на двенадцать световых лет. Моника смотрела на Луну, пока не замёрзла, и, уже засыпая, поймала себя на мысли, от которой стало не страшно, а торжественно и тихо: она только что пообещала своих детей двум разным мирам.

Через три недели их вызвали в берлинскую клинику МКА — сдавать материал. Процедура заняла меньше часа и была устроена буднично, как сдача анализов, и эта будничность оказалась самым трудным: где-то должна была звучать музыка, что-то должно было отмечать момент, в который их второй сын начал существовать, — а был только кафель, вежливые халаты и тихий писк маркиратора. Уже на выходе немолодая лаборантка, нарушив, вероятно, все протоколы, поманила их к смотровому окну хранилища: за тройным стеклом, в голубоватом свете, робот-манипулятор бережно опускал в криостойку контейнер размером с хлебницу, и на его боку читалась свежая маркировка — «ВЕБЕР, № 137». «Вон ваш, — шепнула лаборантка. — Я тридцать лет здесь работаю и скажу вам: они все долетают. У меня рука лёгкая». Моника приложила ладонь к стеклу — дотянуться до контейнера было невозможно, и именно поэтому жест получился настоящим. Так они простились. До старта оставалось шесть лет; до встречи, которой не будет, — вечность; и всю дорогу домой Моника держала руку на животе, а Андреас — на её руке, и оба молчали о том, что впервые в истории человечества прощание стало формой рождения.

Глава 2. Биоинженерия

К началу двадцать второго века генетика и биоинженерия достигли невиданных высот. С помощью технологии CIR, выросшей из давно зарекомендовавшей себя CRISPR, люди научились не просто избавляться от наследственных болезней — они научились улучшать ДНК будущих детей. И хотя большинство религий осуждало столь безнравственную игру в Бога, человечество, тайно или явно, всё чаще прибегало к подобным услугам: родители поднимали ребёнку умственный потенциал и физические данные, а в отдельных, самых спорных случаях коррекции подвергались даже черты характера.