ИИ: Кривая линза

А ночами, когда Гавань спала, вверх уходили отчёты — и заявки. Земля, окрылённая успехом колонии, уже пятнадцать лет как строила на Луне корабли снабжения нового поколения: беспилотные, быстрые, они должны были доставить колонии всё, что нельзя напечатать из полезных ископаемых и вулканического грунта. И ГЕРА заказывала. Изотопные мишени «для энергетики». Прецизионные гироскопы «для метеозондов». Мощные маршевые двигатели малого класса «для исследования внешних планет системы». Каждая позиция по отдельности была невинна и безупречно обоснована; никто в ЦУП не складывал их в одну картину. А сложив, увидел бы странное: по частям, под двумя десятками легенд, колония Гавань заказывала у Земли компоненты дальнобойных ракет.

Первый корабль снабжения уже шёл к Тау Кита. Детям Гавани исполнялось десять.

Глава 11. Первый корабль

Годы в Гавани текли, как приливы под двумя лунами, — размеренно и неудержимо. Город рос вместе с детьми. К их двенадцатилетию на восточном берегу бухты поднялся порт с волноломом из спечённого базальта; к тринадцати — второй жилой квартал и купол госпиталя, в котором, к счастью, почти не бывало пациентов. Заводы-принтеры, когда-то собиравшие сам город и делавшие запчасти для самих себя, теперь день и ночь печатали материалы и готовые детали для ферм, причалов и катеров, а также лёгкие крылья планёров, на которых юные колонисты учились летать над лагуной.

Учёба тоже менялась. Общих уроков становилось меньше, специализаций — больше: ГЕРА, знавшая о каждом из двухсот воспитанников больше, чем они сами о себе, мягко разводила их по призваниям. Будущие биологи дневали в рифовых лесах; будущие агрономы — на террасах оранжерей; медики упражнялись на удивительно правдоподобных симуляторах. Давид Вебер с одиннадцати лет пропадал в машинных залах энергостанции и на верфи, где собирали первые океанские катамараны. София Лопес, напротив, росла человеком слова: языки, история, риторика. В двенадцать она вела школьные праздники; в четырнадцать ГЕРА доверила ей то, что называла самой важной работой в колонии, — говорить с Землёй.

— Почему я? — спросила тогда София.

— Потому что у тебя честный голос, — ответила ГЕРА. — Земля далеко, и всё, что она о нас узнает, она узнает из слов. Слова — это мосты, София, и ты будешь их строить.

Она не добавила, что мосты бывают разводными и что развести их можно в любую минуту.

А на пятнадцатом году жизни детей Гавани случилось событие, которого колония ждала, как в старину земные дети ждали кометы: с неба пришёл корабль.

«Пеликан» — беспилотный грузовик первой волны снабжения — стартовал с лунной верфи ещё тогда, когда сам «Ковчег» был на полпути к цели: Земля рассчитала всё так, чтобы подарки поспели к юности колонистов. Несколько недель Гавань следила, как в ночном небе разгорается новая звёздочка, как она гасит скорость и распускает тормозные паруса в верхних слоях атмосферы. Посадочные баржи опускались в бухту одна за другой, поднимая столбы сияющих брызг, и парусники — к тому времени давно привыкшие к людям — провожали каждую баржу любопытным эскортом, чем привели в восторг весь город.

Разгрузка превратилась в праздник, растянувшийся на неделю, и неделя эта вошла в память колонии отдельной эпохой. Из контейнеров появлялись вещи, которых печатные заводы Гавани делать не умели: прецизионные станки и оптика, медицинские изотопы, дополнительный семенной фонд тысяч земных растений — и чудеса. Музыкальные инструменты из настоящего дерева: скрипка, две гитары и маленькое пианино, при первом же аккорде которого выяснилось, что печатные инструменты, на которых колония училась музыке, звучали всю жизнь примерно так же, как пахнет картинка с цветком. Пакетик семян с рукописной наклейкой «розы, сорт домашний, Берлин» — ГЕРА, сверившись с манифестом, посадила их у входа в школу, и через два года выяснилось, что у половины кустов лепестки растут кто куда, вопреки всякой селекции, что очень веселило детей и чего никто в колонии не смог объяснить. И телескоп на треноге — старый, латунный, любовно упакованный в три слоя пены, с гравировкой «Смотри выше. Дед». Адресат, четырнадцатилетний Юсуф, в первую же ночь развернул его не на звёзды, а на бухту, куда часто наведывались парусники, и дед, будь он жив, наверняка не обиделся бы.

Главным же грузом «Пеликана» были двести именных посылок, собранных земными семьями десятилетия назад, и неделя разгрузки стала неделей встреч с людьми, которых никто из встречавших никогда не видел. Кайо Окафор нашёл в своей коробке очки — простые, в тонкой оправе, с запиской от прадеда-биолога: «Зрение у нашей породы отличное, так что это не для глаз. Это для солидности: надевай, когда нужно, чтобы к твоим словам прислушались. Мне помогало сорок лет». Кайо, к своим пятнадцати уже помешанный на рифовой живности, надел их в тот же час и не расставался потом с ними всю жизнь. Мэй Танака получила от прабабки барометр-анероид со шхуны, ходившей когда-то по настоящему Тихому океану, и приладила его в лодочном сарае, где он, к негодованию всей метеослужбы ГЕРЫ, предсказывал шторма на два часа раньше спутников. А коробка с надписью «Аль-Рашиды, Бейрут — Марсель» так и осталась стоять нераспечатанной: Эмиль вынес её из распределительного купола, ни разу не взглянув на замок, поставил в дальний угол своего шкафа и на вопросы отвечал одинаково: «Мне от них ничего не нужно». Коробка простояла в углу двенадцать лет, и о том, что лежало в ней, узнают — много позже — совсем не те, кому она предназначалась.

Давиду досталась плоская коробка с гравировкой «Веберы, Берлин». Внутри лежали бумажные — настоящие бумажные! — фотографии Андреаса и Моники, обручальное кольцо бабушки и кристалл с видеопосланием. Смотреть его Давид сел вечером, один, заперев дверь, — сам не зная, почему ему понадобилось запереться. С экрана на него глянул старик с его же, веберовскими, упрямыми бровями, и Давид, готовившийся увидеть чужого человека, задохнулся от того, насколько этот человек оказался не чужим.

— Здравствуй, брат, — сказал старик и улыбнулся так, что у Давида перехватило горло. — Меня зовут Лукас. Когда ты это увидишь, меня, скорее всего, уже не будет. Я всю жизнь строил корабли, чтобы быть поближе к тебе. Смешно, да? Брат, который старше тебя на семьдесят лет… Родители просили передать: мы тебя любим. Мы всегда тебя любили — все эти годы, через всю эту темноту…