Страница 96 из 170
18 Кашмирская история
В долине Кашмира веют смертоносные ветра. Смерть блуждает по региону в разных обличьях, иногда в индийской военной форме, иногда — принимая облик бородатых мужчин, говорящих на языке джихада, вооруженных и присланных сюда Пакистаном. Аллах и Смерть сливаются воедино. Незримое присутствие ядерных ракет не позволяет расслабиться ни одной из сторон. Кашмир, попавший в эту ловушку «между двух огней», задыхается. Впавшие в депрессию и измотанные десятилетиями насилия, многие кашмирцы стали ко всему безразличны. Красоты весны и лета проходят мимо них незамеченными. Боясь даже думать о будущем, люди предпочитают жить настоящим. Угнетенные ситуацией, в которую попали, они молчат на публике и говорят правду шепотом. Они боятся, что Кабул двинет войска в Шринагар и во имя косной религиозности запретит поэзию и музыку, объявит нарушением закона появление женщин на людях без чадры, закроет университет и установит диктатуру священнослужителей. Трудно представить себе Кашмир во власти режима «Талибан», но когда-то также трудно было представить в этой роли Афганистан. Сложная и непредсказуемая комбинация обстоятельств дает иногда врагам света шанс победить. Если только не…
Я думал об этом в прекрасный октябрьский вечер в Нью-Йорке в те дни, когда подходил к концу срок президентства Клинтона, размышляя, есть ли какая-либо альтернатива для ситуации «между двух огней» и что Империя может предложить своим сатрапам из Юго-Восточной Азии. Но сейчас эта страна была поглощена своей собственной избирательной кампанией.
Спускаясь по 8-й авеню в поисках места, где можно подкрепиться, я остановился между 40-й и 41-й улицами, привлеченный мерцающей неоновой вывеской: «К-А-Ш-М-И-Р».
Неоновая стрелка свидетельствовала о наличии в подвале закусочной-забегаловки. Я решил рискнуть. К примитивной зоне приема пищи примыкало продолжение в виде приподнятой деревянной платформы. Табличка на стене гласила, что это Джинна-холл, торжественно открытый в 1996 году премьер-министром Пакистана Навазом Шарифом. Я спросил молодую женщину, видимо из Кашмира, сидящую за кассой, возможно ли, что это был тот самый Наваз Шариф, который сидел в то время в пакистанской тюрьме по обвинению в коррупции и убийствах. Она улыбнулась, но не ответила. Вместо этого она обратила свой взор на «Джинна-холл», где происходил какой-то митинг. Почти все места были заняты, там расположились около двадцати мужчин из Юго-Восточной Азии и одна белая женщина. В «президиуме» за отдельным столом сидели бородатые мужи в традиционных мешковатых брюках и длинных рубахах. Я посочувствовал одному из них. Пораженный жуткой чесоткой, обычной у мужчин-прачек, он был занят своим персональным «джихадом» и весь вечер неприлично чесался.
Выступал чисто выбритый белый американец и просто фонтанировал словами. По жестам и ходульной риторике в нем можно было угадать политика, который мог бы принадлежать к любой партии. Он оказался конгрессменом-демократом, «другом народа Кашмира». Недавно вернувшийся из поездки по стране, он был «глубоко тронут» страданиями, свидетелем которых стал, и теперь убеждал присутствующих, что «мировые лидеры просто обязаны заняться этой проблемой». Бородачи молча кивали, без сомнения вспоминая ту помощь, которую мировые лидеры оказали Кабулу и Косово. Конгрессмен сделал паузу. Он не хотел вводить этих людей в заблуждение: то, что предлагалось, было не «гуманитарной войной», а неофициальным Кемп-Дэвидом. «Здесь не нужны даже Соединенные Штаты, — продолжал он, — здесь нужен какой-нибудь великий человек. Это мог бы быть Нельсон Мандела… или Билл Клинтон».
На бородачей это заявление не произвело никакого впечатления. Один из немногих безбородых мужчин в аудитории поднялся и обратился к конгрессмену. «Пожалуйста, честно рассейте наши тревоги, — попросил он. — В Афганистане мы помогали вам разбить Советскую армию. Вы нуждались в нас тогда, и мы были вам верны. Теперь вы бросили нас ради Индии. Г-н Клинтон поддерживает Индию, а не права человека в Кашмире. Разве так обращаются со старыми друзьями?»
Конгрессмен издал несколько сочувственных звуков и даже пообещал поставить Клинтону на заметку то, что он не был «настойчивым в вопросе о правах человека в Кашмире». Он зря старался. Поднялся бородач и спросил, почему правительство США предало их. Это повторение раздражило конгрессмена. Он обиделся, пожаловавшись на то, что на митинге присутствуют только мужчины. Почему не присутствуют жены и дочери этих мужчин? Бородачи остались пассивными. Почувствовав необходимость глотнуть свежего воздуха, я решил уйти. Когда я поднимался по лестнице, конгрессмен опять изменил тему разговора, рассказывая теперь о замечательной красоте каширской долины, которую он недавно посетил.
Черт с ней, с красотой, подумал я, прекратите убийства. Знал ли конгрессмен или внимавшие ему бородачи о бурном прошлом Кашмира — как исламском, так и неисламском? Знали ли они, что правители династии Великих Моголов при строительстве империи никогда не считали религию краеугольным камнем? Знали ли они о сильных женщинах, которые боролись с правителями в прошлом, или о том, почему Кашмир был продан Ост-Индской компанией местному правителю за жалкие гроши? И почему все это так плохо кончилось? Могли ли бородачи представить себе, что Империя начнет интервенцию в Шринагар и превратит его в Сараево, оккупированное войсками западных стран, в то время как Индия и Китай спокойно будут наблюдать за этим со стороны? Верят ли они в то, что в один прекрасный день «религиозный» Пакистан применит ядерные ракеты, чтобы освободить их?
«Все здания в Кашмире деревянные, — писал в своих мемуарах могольский император Джахангир в марте 1622 года. — Их делают двух-, трех- и четырехэтажными и покрывают земляными крышами, сажают луковицы черных тюльпанов, которые цветут год за годом с приходом весны, и это необычайно красиво. Эта традиция является особенностью народа Кашмира. В этом году в садах дворца и на крыше самой большой мечети тюльпаны цвели просто роскошно…» Описывая озера и водопады, розы, ирисы и жасмин, он называет эту долину «страницей, которую нарисовал карандашом созидания художник судьбы».