Страница 62 из 170
Представители левых сил в Иране и вообразить не могли, что народ, который участвовал в гигантских массовых демонстрациях, обеспечивших победу революции, может оставаться серьезным, скандируя «Аллах акбар!» («Бог велик!») или «Да здравствует Хомейни!» или поощряя разглагольствования священников в тюрбанах, твердящих о создании Исламской республики. Идиоты из числа западноевропейских левых, которые прибыли, чтобы поучаствовать в судьбоносных событиях, заразились общим пылом и волнением и начали скандировать те же исламские лозунги с целью продемонстрировать свою солидарность. Поскольку они не верили в них, то допустили, что иранские левые и идущие за ними массы также начали лицемерить. Вся эта религиозная истерия была пеной от народного брожения во время революции, ее, несомненно, сдуло бы более свежим и сильным ветром. Это была форма революционной истерии, которую вскоре должна была скорректировать хорошая доза классовой борьбы. Политическая программа Хомейни не соответствовала моменту; только его действия имели значение.
Контуры нового режима обрисовались за три месяца: это было угрюмое и непреклонное лицо исламского якобинства. Ничего подобного не видывали со времен победы протестантского фундаментализма в Англии XVII века. Разрыв во времени имел первостепенную важность. В данном случае это был мятеж против Истории, против Просвещения, «Евромании», «Западофикации» — против Прогресса. Это была постмодернистская революция до того, как постмодернизм вошел в моду. Фуко, один из первых признавший это, стал самым видным защитником Исламской республики в Иране. Как же до этого дошло?
Свергнутый отец шаха пытался громить духовенство посредством репрессий — с любым несогласным из этой социальной группы общались посредством публичной порки. Сын был более осторожен и пытался с переменным успехом подкупить священников милостями и дарами. На самом же деле Проблема была не в духовенстве, а в тех условиях, в которых жило подавляющее большинство населения в городе и деревне. В комфортабельных гостиных иранского общества религия вполне могла стать излишеством и полностью лишиться влияния, однако в каморках прислуги она играла ведущую роль. Шиитская ортодоксия поощряла эскапизм[61].
Пришествие шиитского мессии, имама XX века, страстно ожидали в деревне, где крестьян буквально уничтожали принуждением и несправедливостью. Однако революция была почти исключительно городским явлением. И действительно, до последнего дня шаху удавалось заручиться поддержкой крестьян против демонстраций, проходящих на улицах городов. Одной из причин этого явления была земельная реформа 1960-х годов, которая дала некоторым крестьянам землю, но остальных вытолкнула в города, обрекая их на тяжкое существование среди протетариата. Этих крестьян лишили их корней, чтобы обеспечить рабочей силой индустриализацию, начавшуюся в 1970-х годах, однако фабрики не смогли поглотить большую часть этих людей, и они образовали маргинальные слои в городе. Именно эти ничем не владеющие бедняки, оторванные от своей исконной жизни бывшие крестьяне, и стали авангардом исламской революции в городах.
Местная церковь и ее даяния обеспечивали им единственный контакт с миром, лежавшим вне их сиюминутных забот. Они ждали от Бога и его земных последователей лучшей жизни, хотя бы после смерти. Они не обязательно следовали всем религиозным предписаниям. Вымотанные за неделю изнурительной работой, они часто расслаблялись посредством бутылки с аракой, не забывая, впрочем, после этого тщательно прополоскать свои рты на тот случай, если по дороге домой они встретят муллу. Шиизм был не менее жесток в наказании адюльтера, чем суннизм, однако, в отличие от суннизма, он смягчал этот удар, узаконивая мимолетные связи: так, по дороге в бордель или гостиничный номер с девицей мужчина мог получить специальный религиозный сертификат, санкционирующий «временный брак».
Кризис иранской экономики в 1975–1976 годах указал на то, что хваленые «реформы» шаха провалились. Паразитическая государственная структура потребляла большую часть богатства, полученного от продажи нефти. Расходы на вооружение были особенно высоки, в то время как в стране было около миллиона безработных, а инфляция выросла до 30 %. Торговцы на базарах были измучены колоссальными препятствиями при получении банковских кредитов и ослаблением контроля за импортом. Они решили поддержать духовенство, чтобы опрокинуть ненавистный режим.
Духовенство воззвало к городской бедноте, обещая установить социальную справедливость, покончить с коррупцией и провести «культурную чистку» в стране. Священники утверждали, что являются единственной альтернативой правящему режиму, ведь и национализм, и коммунизм не оправдали себя. В качестве наглядных примеров приводились Египет и Камбоджа. Итак, оставался только ислам. Он воскреснет вновь, если люди поддержат их. Поскольку коммунизм в то время еще не рухнул официально, исламисты бесстыдно рядились в его одежды. Фраза «бесклассовое общество» часто использовалась наиболее радикальными представителями этого религиозного движения. Большинство громогласных защитников бесклассового общества составляли муджахедины[62] — уникальное порождение исламского мира. В тюрьмах они не желали общаться с муллами и другими пострадавшими за веру узниками, которые в свою очередь отказывались сидеть рядом и есть вместе с «нечистыми» левыми. На каком-то этапе муджахедины так близко подошли к марксизму, что как внутри, так и за пределами тюремных стен отрекались от ислама и провозглашали себя революционными марксистами. Эта группа, «Пейкар» стала третьей по величине организацией иранских левых.
Надежды торговцев базаров, вступление в борьбу безработных и наемных рабочих, а также искупительная идеология шиизма стали той потенциальной силой исламского общества, которой невозможно было сопротивляться. В феврале 1979 года духовенство захватило власть. На этот раз священники знали, что шах никогда не вернется. Следующие полтора года они посвятили созданию своих репрессивных аппаратов, в том числе революционной гвардии, и начали освобождать фабрики, конторы, школы и армейские подразделения от влияния левых. Пока это происходило, партия «Тудех» все еще не могла спрогнозировать свое будущее, она приветствовала репрессии, которым подвергали ультралевых.