Страница 155 из 170
25 Тропический ГУЛАГ
Каждую ночь на протяжении восьми лет заключенные острова Буру в Индонезии боролись с жестокостью, болезнями и наступающим безумием, рассказывая истории другим политзаключенным. Это поддерживало в них надежду. Слушая, пленники моментально забывали, где они находились и о тех, кто приговорил их к годам страданий. Рассказчиком был Прамудья Ананта Тур, интеллектуал, представитель левых сил и блестящий беллетрист. Заключенный в тюрьму после военного переворота в Джакарте в 1965 году, он провел 12 лет в аду под названием остров Буру — тропическая версия сибирского ГУЛАГа. Более 3000 ночей Прамудья заставлял себя и других пленных сосредотачиваться на другом мире, в котором вымысел ненавязчиво смешивался с историей.
Это не было его первым тюремным заключением, что дало возможность сравнить колониальные тюрьмы в настоящем и прошлом. Сомневаться не приходилось. Условия были качественно хуже, чем почти два десятилетия назад, когда в 1947–1949 годах он находился в заключении в Бакитдури. В те времена, после Второй мировой войны, он был активным участником революционноосвободительной борьбы против Нидерландов. Тюремные надзиратели в колониальный период, в отличие от своих преемников, не лишали его письменных принадлежностей, и именно в Бакитдури он написал свой первый роман «Беглец», шедевр из 170 страниц, блестящий по композиции и превосходящий по содержанию произведения Альбера Камю, с которым иногда сравнивали его западные критики.
Диктатура Сухарто лишила его свободы без объяснения причин и оправдания. Властям не нравились его идеи; многим хотелось, чтобы его ум навсегда угас, а часть из них хотела просто заткнуть ему рот. Он был самым выдающимся индонезийским романистом, известным в интеллектуальных кругах США и других стран. Они не осмелились казнить его, но надеялись, что тяжелые условия заключения поспособствуют в решении этой проблемы, подобно тому, как это происходило в фашистской Италии при Муссолини, когда тот приказал не казнить Антонио Грамши, а «прекратить работу его мозга». Было время, когда Прамудья был уверен, что уже никогда не покинет архипелаг живым.
В «Немом монологе» — впечатляющем рассказе о годах, проведенных им в тюрьме, — в скромной, сжатой прозе он описывает узаконенную жестокость нового режима. Старое грузовое судно, на котором его и еще 800 заключенных перевозили на Буру, напомнило ему о «кули на судне капитана Бонтеко, похищенных китайцах на судне Миченера, направлявшегося на Гавайи, и четырех миллионах африканцев, погруженных на британские и американские судна для перевозки через Атлантику». В те периоды, когда голландские власти чувствовали себя неуверенно и неуютно, они стремились использовать все возможные способы держать местное население в повиновении, например, зная об одержимости яванцев чистотой, голландцы препятствовали ее наведению, чтобы унизить заключенных и лишить их достоинства. Плавучая тюрьма нового режима была намного хуже: камеры пленников прилегали к уборной, и во время шторма эти два помещения превращались в одно. Постоянная жестокость и голод оставляли шанс на выживание лишь самым здоровым. Тур описывает меню заключенных:
«Вообразите диету из помоечных крыс, побегов папайи и банана, пиявок, насажанных перед едой на края пальмовых листьев. Даже Джей-Пи, один из самых образованных заключенных, оказался вынужден есть ящериц сырыми и целиком, хотя вначале всегда отламывал им лапки. Он стал настоящим специалистом по ловле ящериц. Отрывая ящерицам лапки, он схватывал несчастное создание большим и указательным пальцами, запихивал ее себе в глотку и проглатывал целиком. Человеческая воля к защите от голода была уже сама по себе победой».
И все это время режим посылал проповедников и журналистов-исламистов инспектировать умственное состояние заключенных и убеждать их стать верующими. Несмотря на всю безысходность и беспомощность их положения, мало кто из заключенных шел в этом направлении:
«Я не сомневался, что в этом году, как и в предыдущие, в начале месяца рамадан к моим товарищам и ко мне из свободного мира приедет какой-нибудь религиозный деятель, чтобы читать лекции о важности поста, контроле над своим голодом и вообще желаниями. Представляете?!»
После пятнадцати лет, проведенных в тюрьмах этой страны, во время кампании за амнистию и при поддержке различных организаций на Западе удалось добиться освобождения Прамудьи, но оно было условным, поскольку он некоторое время находился под домашним арестом, а потом на долгое время дал подписку о невыезде. Он не мог давать интервью в прессе, его книги были запрещены и формально запрещены до сих пор, хотя закон уже не имеет силы. Однако теперь он снова получил возможность писать.
Различные художественные приемы, которые он опробовал на политзаключенных в отчаянные времена на Буру, стали широко признанной тетралогией романов, известной как тетралогия Буру. Первый из них, «Мир человеческий», был опубликован в 1980 году и держался в списке бестселлеров в течение десяти месяцев, вскоре за ним последовал следующий роман «Сын всех народов». Он тоже стал бестселлером. Любопытно, что эти книги были изданы до того, как они были запрещены, и впоследствии продавались на «черном рынке». Именно так тысячи индонезийских граждан приветствовали возвращение к литературной жизни своего самого прославленного диссидента. Действие романов — отчасти социально-реалистических, отчасти исторических происходило в колониальный период. Вдохновителем автору служила фигура легендарного Тирто Ади Сурио, отца индонезийской национальной журналистики. Но на большинство читателей, вынужденных в сложившейся политической ситуации подавлять собственные мысли, масштаб и глубина работы произвели драматический эффект. Тур писал о прошлом, но большая часть из того, что он писал, резонировала с настоящим. Он задал запретный вопрос: был ли Сухарто и новый режим продолжением колониального[180]?
Когда книги были запрещены в 1981 году, один из издателей был отправлен в тюрьму на три месяца. «Империалисты второй волны» при новом режиме объяснили запрет, обвинив Тура в «распространении марксистско-ленинских идей», но из-за его «незаурядных способностей к конспирации» им было трудно привести конкретные доказательства его «преступления».