Страница 49 из 75
— Я и не собираюсь просто принести.
— Что вы собираетесь делать?
— То же, что умею. Собирать списки. Людей. Долги. Вещи. Рейсы. Свидетелей. Всё, что он выкинул из официальных бумаг, мы внесём обратно. Наяра пыталась сделать это одна и не успела. Я не буду одна.
Тимон поднял руку.
— Сразу предупреждаю: если меня внесут в героические соратники, я потребую отдельную графу за переработку.
Агата фыркнула.
— Тебя внесут в графу «несёт тяжёлое и ворчит».
— Это точное описание моей жизненной дороги.
— А меня? — спросила Агата.
— Вас, — сказала я, — в графу «держит станцию горячей и живой».
Она открыла рот, потом закрыла. И впервые не нашла, чем отбиться.
Марта опустила перо.
— Я внесу дневник как основное свидетельство.
— Нет, — сказал Остен.
Мы все повернулись к нему.
Он стоял у стола Борея, держа в руках пластину с оттиском из тоннеля.
— Пока дневник не должен попасть в общий журнал.
— Почему? — спросила я.
— Потому что общий журнал могут запросить. Крамм имеет право требовать копии станционных записей по вашему делу. Если он узнает, что дневник найден, он поймёт, что мы дошли до прямой связи.
— Но мы не можем прятать доказательство.
— Мы не прячем. Мы защищаем.
— Тонкая разница.
— Важная.
Я устала. Очень. День с рейсом Каменного Брода, комната смотрителя, дневник, Наяра, Крамм, Эрик — всё навалилось так, что хотелось сесть прямо на пол среди пыли и сказать станции: дорогая, я понимаю, что ты ждала хозяйку, но могла бы выдать тайны по одной, с перерывом на нормальный сон.
Но Остен был прав.
Снова.
— Тогда как?
— Дневник остаётся в комнате смотрителя, в запертой нише или в другом месте, которое выберет станция. Марта делает закрытую выписку для нашего расследования, без полного текста. Я ставлю личную ревизорскую отметку, но не отправляю её обычным путём. Милену Рут опросим отдельно. Злату — тоже. Агата и Тимон подтверждают факт обнаружения, но не содержание.
— Вы предлагаете тайну внутри тайны.
— Я предлагаю не дать Крамму уничтожить единственное прямое свидетельство до того, как мы поймём, как его использовать.
Я провела ладонью по переплёту дневника.
— Наяра уже пыталась передать вам доказательства. Её остановили.
— Поэтому теперь мы не повторим её путь шаг в шаг.
В этом «мы» было что-то новое.
Не совсем доверие. Но уже не одиночество.
Я кивнула.
— Хорошо. Но дневник не исчезает из моего доступа.
— Нет.
— И если станция решит его спрятать, она сообщает мне.
Агата глянула на потолок.
— Слышала? Не делай вид, что ты тут мебель.
Доски под ногами едва заметно отозвались. Я не уверена, что это было согласие, но Агата выглядела удовлетворённой.
Мы вернули дневник в нишу не сразу.
Сначала Марта сделала закрытую выписку. Остен поставил свою отметку. Я добавила запись от руки:
«Дневник Наяры Локс найден в комнате смотрителя после свидетельства Милены Рут и отклика станции. Содержание подтверждает наличие тайных рейсов, подставу управляющей Наяры Локс и возможную осведомлённость Рудольфа Крамма о задержанном Северном рейсе. Доступ: хозяйка станции, королевский ревизор, проводница Марта Сквозняк. До отдельного решения не передавать через столичный надзор».
Я замерла над подписью.
Наяра Локс.
Рука уже привыкла выводить это имя в журналах, кассовых книгах, списках. Но сейчас оно значило больше. Не маску. Не спасательную доску. Не чужую табличку на груди.
Обязательство.
Я подписала.
Когда дневник вернули в нишу, стенка шкафа закрылась сама. Но на нижней планке проступила тонкая линия — знак, по которому я теперь смогу найти тайник снова. Станция не забрала дневник. Она доверила.
От этого стало страшнее, чем от запертой двери.
Злата наконец вошла в комнату.
Не сразу, не широко. Один шаг. Другой. Она подошла к столу Борея, коснулась кружки, потом шарфа на спинке стула. Никто её не торопил. Даже Остен отступил к окну, давая ей пространство.
— Он знал, что не вернётся? — спросила она.
Я не знала, кому адресован вопрос. Мне, станции, дневнику, пустой комнате.
— Думаю, он боялся этого, — сказала я. — Но всё равно оставил след.
Злата кивнула.
— Это на него похоже.
Она взяла очки со стола, прижала к груди и заплакала без звука. Агата подошла к ней первой. Не обняла сразу — просто встала рядом, как крепкая стена. Потом Злата сама повернулась к ней, и буфетчица обняла её одной рукой, неловко, сердито, будто ругала мир за то, что заставил её утешать кого-то в комнате с пылью.
— Всё, — сказала Агата. — Забирай очки. Если Борей вернётся и начнёт возмущаться, скажешь, что я разрешила.
Злата всхлипнула и неожиданно улыбнулась сквозь слёзы.
— Он бы сказал, что ты не имеешь права распоряжаться его вещами.
— А я бы сказала, что он три года опаздывает с возражениями.
В комнате на миг стало тепло не от печи.
Позже мы вышли в зал.
Люди Каменного Брода уже устраивались на ночь. Кто-то спал прямо сидя, прижавшись к узлам. Дети заняли дальнюю комнату с койками. Собаки лежали у двери и поднимали головы на каждый шаг. Агата отправилась к буфету, громко объявив, что все, кто не занят спасением мира, могут хотя бы помыть кружки. Тимон пошёл проверять багажную и по пути предупредил Федю, что если тот ещё раз оставит мешки без бирок, его самого пометят как груз сомнительного назначения.
Марта осталась у расписания, чтобы внести закрытые отметки.
Остен задержался рядом со мной у окна.
Снаружи ночь опускалась на первую платформу. Снег больше не шёл, но воздух был белёсым, плотным. Фонари горели ровно. Где-то под полом, совсем далеко, едва слышно прошёл стук колёс. Не приближающийся. Скорее напоминающий.
Северный рейс всё ещё был где-то между дорогами.
— Я должен извиниться, — сказал Остен.
Я повернулась к нему.
— За что именно? Если перечислять всё, можем не успеть до утра.
Он посмотрел на меня так, что я поняла: шутка не отскочила, а попала куда-то рядом с живым.
— За то, что считал Наяру Локс опасной из-за удобства выводов.
Я не знала, как принять извинение, предназначенное женщине, которой я не была, но чьё имя теперь хотела защитить.
— Вы видели последствия, — сказала я. — Катастрофу, исчезновения, отчёты, подписи. На вашем месте я тоже не стала бы доверять.
— Нет, — ответил он. — Вы бы проверяли половицы.