Страница 30 из 75
— Старые расчётные ходы могли не наносить на общие схемы. Но доступ к ним должен быть в книге смотрителя.
Все посмотрели в сторону коридора под часами.
Комната смотрителя. Та самая, что не открылась, но выдала бирку 3-17.
Злата Корень тихо сказала:
— Борей знал о старом хранилище.
— Он говорил вам? — спросил Остен.
— Не подробно. Он не любил приносить домой станционные дела. Но однажды сказал, что деньги не пропадают, они уходят туда, куда им велели старые правила. Я тогда решила, что он про долги поставщиков.
— Когда это было?
— Незадолго до его исчезновения.
Слова повисли над открытой половицей.
Я смотрела на Злату и думала, что горе делает людей не только тише. Иногда оно превращает память в закрытый шкаф: ты годами ходишь мимо, боясь открыть, а потом кто-то чужой приходит и вытаскивает из этого шкафа вещь, которая всё меняет.
— Злата, — осторожно сказала я. — Вы раньше не рассказывали об этом?
Она сжала край платка.
— Кому?
Ни вызова, ни обиды. Просто вопрос.
И все замолчали, потому что ответ был неприятным. Крамму? Пахому? Станции, которая не открывала комнаты? Наяре, которая приезжала, приказывала и уезжала с документами? Остену, которого сама станция трижды не пустила?
— Понятно, — сказал Остен.
Злата резко обернулась к нему.
— Нет, ваша светлость. Не понятно. Вам не было здесь после того, как Борей не вернулся. Крамм прислал бумагу, что смотритель самовольно оставил службу. Пахом сказал, что мой муж полез туда, куда не надо. Люди шептались, что станция забрала его за долги. А те, кто задавал вопросы, очень быстро переставали работать на станции.
— Кто? — спросила я.
Злата посмотрела на Агату.
Та долго молчала, потом сняла с плеча полотенце и сложила его на буфетной стойке. Движение было простое, домашнее, но после него в зале стало неуютно.
— Был путевой мастер Савел, — сказала Агата. — Он первым заметил, что часть выручки не совпадает с приходными листами. Через неделю его отправили чинить дальний семафор. Вернулся без работы: сказали, испортил сигнальный глаз. Он уехал в южные посёлки.
— Ещё? — спросил Остен.
— Кассирша Мира. До Селмы. Она дважды писала в центральный узел о пустых страницах в книге. Потом её обвинили в недостаче. Она продала дом и уехала к сестре.
Селма тихо охнула.
— Мне говорили, Мира сама украла.
— Тебе много чего говорили, — отрезала Агата, но без прежней жёсткости. — А ещё был мальчишка из носильщиков, Лавр. Он видел, как вещи уходят через грузовой двор ночью. Утром его нашли спящим у второй платформы с чужим билетом в кармане и сказали, что он хотел сбежать с украденным.
— Он сбежал?
— Нет. Его выгнали.
Тимон отвернулся к окну. На его лице было такое выражение, что я поняла: Лавра он помнил.
— Почему вы молчали? — спросил Остен.
Агата встретила его взгляд без страха.
— Потому что те, кто говорил, исчезали из ведомостей быстрее, чем деньги из кассы. Потому что ваш отчёт о закрытии станции все использовали как дубину: молчите, иначе путь закроют, и посёлок умрёт. Потому что Крамм присылал ответы с красивыми печатями, где нас называли суеверными бездельниками. Потому что Наяра Локс приехала поздно и требовала доверия так, словно его можно выдать по приказу.
Она перевела внимание на меня.
— И потому что мы уже устали понимать, кому хуже верить: людям или станции.
Эти слова не били. Они ложились в меня тяжело, слой за слоем. Я не была прежней Наярой, но её имя было на моей груди. Её поступки, резкость, поздние решения, чужое недоверие — всё это теперь стояло между мной и людьми. Нельзя было отмахнуться: это не я. Для них я была она. А значит, мне придётся не просто доказывать невиновность, а чинить то, что ломалось до моего появления.
Остен тоже услышал в словах Агаты больше, чем обвинение. Его лицо оставалось сдержанным, но взгляд потемнел.
— Имена всех, кто пострадал после вопросов, внесите в отдельный список, — сказал он. — С датами, если помните. С обстоятельствами. Это войдёт в мой отчёт.
Агата прищурилась.
— В отчёт о закрытии?
— В отчёт о проверке.
— Это разные вещи?
— Да.
Она некоторое время изучала его, потом кивнула.
— Тогда я вспомню. И не я одна.
Станция снова сделала короткий звук. Не скрип. Скорее, деревянное облегчение. Очень слабое, но я услышала. Может, потому что уже начала различать её реакции. Или потому что отчаянно хотела верить: это место не только пугает, но и ждёт, когда кто-то наконец перестанет списывать всё на проклятия.
— Желоб нужно вскрывать дальше, — сказал Тимон. — В кассе мы много не увидим. Он уходит под стену к платформе.
— К первой? — уточнила я.
— Судя по наклону — да.
— Значит, идём туда.
Остен сразу возразил:
— Не все. Чем меньше людей знает точное место хода, тем лучше.
Пахом, стоявший у двери, напрягся.
— Я должен быть. Я сторож.
— Вы временно отстранены от ключей грузового двора, — сказал Остен. — И пока остаётесь свидетелем по делу о пропавших вещах.
Пахом сжал губы так, что они побелели.
— Я всё сказал в списке.
— Проверим.
Вот теперь я поняла, почему Агата сказала, что мир у Остена чинится приказами. Он произносил такие слова без злорадства, но после них спорить становилось трудно. Не невозможно — я уже чувствовала, что с ним спорить придётся часто, — но трудно.
В итоге к первой платформе пошли пятеро: я, Остен, Марта, Тимон и один из стражников Остена, молчаливый широкоплечий мужчина по имени Рен. Агата хотела пойти тоже, но я попросила её остаться в зале.
— Мне нужно, чтобы кто-то не дал людям разобрать стол находок и не позволил Пахому внезапно вспомнить срочные дела.
— То есть я теперь сторож? — спросила она.
— Вы — человек, которого здесь боятся больше пустой кассы.
Агата подумала.
— Ладно. Убедили.
Тимон хмыкнул:
— Осторожнее, госпожа Локс. Похвала Агате может испортить её характер.
— Мой характер испортился раньше твоего первого чемодана, Клеш. И пережил это с достоинством.
Мы вышли на первую платформу.
День разгорелся, если слово «разгорелся» вообще можно было применить к северному утру. Небо оставалось низким, серым, снег падал мелко и упрямо. Фонари погасли, но казались настороженными даже без огня. Рельсы уходили в белизну, а вдоль края платформы тянулась цепь, которую ночью мы почти не замечали.