Страница 27 из 75
— Расхождения. Грузы, которые уходили с одной станции и не приходили на другую. Пассажиров, чьи билеты отмечались, но сами люди потом исчезали из журналов. Платформы, которые открывались без вызова.
— Людей всё-таки перевозили?
— Возможно.
Он произнёс это с такой сдержанностью, что я поняла: за этим «возможно» стоит всё, чего он боится.
— Эрик был ревизором?
— Нет. Упрямым младшим братом, которому не нравилось, что я вижу в путях угрозу, а он — шанс для северных деревень.
Впервые в его голосе появилась живая нота. Слабая, скрытая, но живая.
— Он хотел восстановить станцию?
— Он хотел доказать, что закрывать путь нельзя. Что без него северные деревни окажутся отрезаны.
— А вы?
— Я хотел, чтобы он перестал ездить один.
Мы оба не сразу продолжили разговор.
Потом Остен убрал письмо обратно в коробку.
— Покажите кассу ещё раз.
— Сейчас?
— Да.
Мы поднялись.
Касса находилась в двух шагах от стола, дверь была закрыта. Селма сидела на лавке рядом и держала ключ на цепочке. При виде нас она сразу встала.
— Никто не входил, — сказала она.
— Ключ у вас? — спросил Остен.
— Да.
Она показала цепочку. Ключ висел на месте.
— Дверь открывали?
— Нет. Как ваша светлость велели.
Остен кивнул мне.
— Откройте вместе с ней.
Селма вставила ключ в замок. Дверь открылась.
Внутри всё выглядело так же: стол, кассовая книга, чернильница, внутренний ящик. Только воздух был холоднее, чем должен быть в закрытой комнате. Я почувствовала это сразу, даже до того, как Селма подошла к ящику.
Она вставила ключ.
Повернула.
Выдвинула.
И побледнела.
Я уже знала, что увижу, прежде чем заглянула внутрь.
Ящик был пуст.
Четырнадцать серебряных и восемь медных исчезли.
Селма зажала рот ладонью. За дверью ахнула Марта. Тимон выругался себе под нос, но так, чтобы Агата не услышала и не добавила ему за выражения. Остен ничего не сказал.
Вот от этого и стало хуже.
Я медленно обернулась к нему.
— Выручка была здесь. При вас. Записана в книге.
— Да.
— Дверь была закрыта. Ключ у Селмы.
— Да.
— Вы это видели.
— Видел.
Его спокойствие больше не казалось холодным. Оно стало опасным. Как ровная поверхность льда, под которым уже пошла трещина.
Я открыла кассовую книгу.
Запись о выручке стояла на месте. Под ней появилось новое слово.
Не «принято».
Не «учтено».
«Изъято».
— Кем? — спросила я у книги.
Страница не ответила.
Остен подошёл ближе и прочёл строку. Его лицо не изменилось, но голос, когда он заговорил, стал ниже:
— Вот теперь, госпожа Локс, у вас есть первая настоящая проверка.
Я подняла голову.
— Вы думаете, это сделала я?
— Я думаю, что деньги исчезли из запертой кассы при назначенной хозяйке, которая уже обвиняется в нарушении путевых правил и исчезновении вагона.
— Это не ответ.
— Это факт.
— Тогда добавьте ещё один: если бы я хотела украсть четырнадцать серебряных и восемь медных, я бы не делала это через час после того, как сама внесла их в книгу при ревизоре.
— Глупые кражи случаются чаще умных.
— А умные подставы чаще глупых признаний.
Он задержал взгляд на мне.
В зале уже собирались люди. Слух о пустой кассе прошёл мгновенно, как огонь по сухой бумаге. Пахом стоял у двери с мрачным удовлетворением. Селма была готова расплакаться. Агата выглядела так, словно сейчас накормит кого-нибудь ложкой по лбу. Марта держала журнал, но пальцы на обложке побелели.
Семь дней сжались до одной пустой кассы.
Я вдохнула.
Холодный воздух кассы пах бумагой, металлом и чем-то знакомым. Терпким. Как перед грозой.
Я уже чувствовала этот запах.
На центральном перроне. У комнаты смотрителя. Возле коробки с печатью.
И теперь — в ящике, откуда исчезла выручка.
Я наклонилась ближе, не касаясь дерева.
В глубине пустого ящика, на самом дне, лежала тонкая чёрная крошка. Не пыль. Не уголь. Она складывалась в короткую линию, похожую на стрелку.
Стрелка указывала вниз.
Под кассу.
Обрывок записки Наяры вспыхнул в памяти так ясно, словно кто-то развернул его перед глазами.
«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»
Я медленно выпрямилась.
— Закрывать станцию рано, ваша светлость, — сказала я. — Её грабят изнутри. И я, кажется, знаю, где искать ход.