Страница 19 из 75
— У меня есть распоряжение Крамма, месяц до окончательного приговора и станция, которая сама вернула украденное на мой первый ночной рейс. Права, может, маловато. Зато поводов — целый стол.
Люди у дверей зашумели.
Пахом стиснул ручку фонаря.
— Вы не понимаете, как тут выживают.
— Тогда объясните.
— Жалование не шло месяцами. Поставки срывались. Люди уходили. Станция гнила. Что оставалось?
Агата шагнула вперёд.
— Не трогать чужое.
— Легко говорить, когда у тебя буфет.
— У меня был буфет, Пахом. Потом ты продал мои скатерти.
Он открыл рот, но не нашёл ответа.
Я чувствовала, как сцена может сорваться в крик. А крик сейчас всё испортит. Мне нужны были не победа над Пахомом и не красивое обвинение перед толпой. Мне нужно было, чтобы утром станция поняла: новый порядок не заканчивается на первом скандале.
— Пахом Сверч, — сказала я ровнее. — До выяснения вы сдаёте ключи от наружных ворот, инструментальной лавки и грузового двора Марте Сквозняк. Утром мы проверим всё по списку. Если вы можете доказать, что вещи ушли через вас по законному распоряжению, принесёте записи. Если нет — будете отрабатывать стоимость пропавшего на станции.
— Отрабатывать? — переспросил он, словно это слово оскорбило его сильнее обвинения.
— Да. Крыша течёт, снег чистить некому, багажная завалена. Работы хватит.
— А если я откажусь?
Я не успела ответить.
Главная доска расписания за нашими спинами щёлкнула так громко, что несколько человек вскрикнули. На ней появилась новая строка:
«Сторож Пахом Сверч. Ключи просрочены».
Тишина упала на платформу тяжёлой тканью.
Пахом побледнел.
Марта протянула руку.
— Ключи.
На этот раз он отдал связку.
Не мне. Марте. И это было правильно. Он мог ненавидеть меня, но Марте доверял больше, а я сейчас не собиралась давить там, где станция уже сказала достаточно.
Агата забрала свои скатерти и прижала к груди так, словно это были не куски ткани, а часть её прежнего достоинства.
— Спасибо, — сказала она.
Тихо для Агаты. Почти незаметно.
Я кивнула.
— Запишем возврат.
Она задержала на мне взгляд. В нём всё ещё хватало колючек, но ненависть стала менее плотной. Появился просвет. Осторожный, узкий, зато настоящий.
Мы продолжили разгрузку.
Вагон не пустел так быстро, как должен был. Иногда казалось, что полки внутри глубже, чем сам вагон. Тимон уверял, что это нормальная неприятность для невостребованного багажа: если вещи долго не принимать, они начинают накапливаться слоями. Я решила не уточнять, где именно эти слои находятся. В моей голове и без того не хватало полок.
К третьему часу ночи в зале ожидания появился настоящий стол находок. Мы поставили вещи рядами: личные, станционные, спорные, опасные и «требуют владельца». Последнюю группу пришлось отгородить цепью Тимона, потому что шляпная коробка номер один уже дважды пыталась сбежать к выходу, а саквояж с перчатками обиделся и хлопал застёжкой при каждом проходе Пахома.
Детский чемоданчик 3-05 я поставила отдельно.
Рядом с биркой 3-17 из комнаты смотрителя.
Оба номера были связаны с третьим вагоном, и оба сейчас лежали на моей станции, как вопросы, которые нельзя задавать вслух без готовности услышать ответ.
Марта подошла ко мне, когда я переписывала последнюю строку.
— Вы сделали правильно.
— С чем именно?
— Не отдали людям вещи сразу. Раньше после таких возвратов всё разбирали за час, а потом месяц спорили, кому что принадлежало.
— Раньше при Наяре?
Она помолчала.
— При прежнем беспорядке.
Фраза была аккуратной. Слишком аккуратной.
— Марта, вы сказали в поезде, что Наяра приезжала три недели назад. Забрала документы и закрыла багажную линию.
— Да.
— Она пыталась остановить это? Продажи через чёрный ход?
Марта провела пальцами по краю путевого журнала.
— Я не знаю всего. Она не объясняла. Прежняя Наяра редко объясняла, даже когда делала что-то полезное.
— Но вы думаете, что пыталась.
— Я думаю, она нашла часть схемы. Пахом был не главным. Он мелкий человек, который решил, что если станция разваливается, можно утащить из неё доски для своего сарая. Настоящая беда крупнее.
— Багажная линия?
Марта кивнула.
— Через неё можно было отправлять вещи без пассажиров. Или с другими бирками. Если кто-то подменял записи, багаж уходил куда угодно, а в книгах оставалась чистота. Когда Борей это заметил, он начал проверку. Потом ушёл на третью платформу.
— И не вернулся.
— Да.
— А Наяра?
— Приехала позже. Просидела в комнате смотрителя до рассвета, вышла бледная, велела закрыть линию и сказала, что центральный узел скоро узнает правду.
— Но правда не вышла.
— Вышло крушение рейса.
Она сказала это без обвинения, но слова всё равно легли между нами холодом.
Я коснулась обрывка записки через ткань платья.
«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»
— Почему мне никто не поверил? — спросила я и сразу поправилась: — Наяре. Почему ей не поверили?
— Потому что она приехала поздно, говорила грубо и требовала подчинения от людей, которым давно никто не платил. Потому что у неё была власть центрального узла, а у нас — дырявая крыша. Потому что Крамм приехал с бумагами раньше, чем она успела вернуться с доказательствами.
Марта задержала дыхание.
— И потому что Наяра Локс не умела просить доверия. Она приказывала так, словно доверие обязаны выдать вместе с ключами.
Это было неприятно слышать, хотя речь шла не обо мне. Или уже обо мне тоже.
— А я? — спросила я.
— Вы сегодня начали со списков.
— Это лучше?
— Это понятнее.
В этом коротком ответе было больше поддержки, чем в прямой похвале.
Снаружи вагон наконец затих.
Марта насторожилась.
— Все вещи вынесли?
Тимон, который как раз спрыгнул с подножки, оглянулся внутрь.
— Осталась одна полка. Пустая. Если не считать пыли, которая, возможно, тоже имеет владельца.
— Закрываем? — спросил Федя.
Я уже собиралась согласиться, когда чайник на столе находок внезапно повернулся носиком.
Не к вагону.
К дальнему концу платформы.
Туда, где темнел старый грузовой двор.
— Вот только этого не хватало, — сказала Агата.
Чайник качнулся и издал тонкий свист.
Из вагона отозвался стук.
Не изнутри. Снаружи.
Я подняла фонарь.