Она в твоем сердце

Глава 58

Рома

— Представляешь? Оказывается, они с этой Сашей и правда подруги детства. Ты знал?

Катя поднимает кружку с чаем и делает глоток, не замечая, что на вымытом до белизны столе остается след. Мой глаз дергается, пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Где-то на задворках в истерике бьется внутренний перфекционист, который рвется к одной из тряпок у раковины. Они, кстати, тоже лежат как попало.

Почему нельзя все складывать аккуратно? Ладно, дети непоседливы и плохо приучаются к порядку, но взрослая девица за двадцать уж могла бы не свинячить! Меня трясет, потому что я вылизал здесь каждый угол!

Я закрываю глаза и считаю до десяти, пока Катя роняет крошки от печенья на пол. Уговоры работают, напряжение исчезает, а перфекциониста удается затолкать поглубже. Орать — вообще не выход. Вика-то привычная. Ей чуть ли не каждый день прилетало по шапке то за брошенные носки, то за оставленную посуду.

Катя же другая. Вечные суматоха и хаос — ее спутники по жизни. Нельзя начинать отношения с криков, особенно когда девушка впустила тебя в свою квартиру.

«Дорогой, будь терпимее, хорошо? Я знаю твой трудный характер. Ради бога, решите что-то со свадьбой. Негоже жить под одной крышей нерасписанными», — вспоминаются мамины наставления, которые делают только хуже.

Она не высказала Кате недовольства, зато не преминула проехаться по мне. Я-то знаю, как ей не нравится это «пока просто встречаемся». Женщина, в родне которой полным-полно мусульман, не признает подобный вид отношений, хотя сама является христианкой. С отцом они сразу перескочили всякие притирки через ультиматум: или женись, или ищи себе другую невесту.

Изо рта вырывается вздох. Помню, как мама полоскала мозг Максу, намекая, что жить без штампа с девушкой неприлично. Мы с Викой тоже натерпелись, пока все не привыкли и не стали считать нас родственниками.

— Ты слушаешь?

Я открываю глаза и старательно не смотрю на испачканный стол.

— Угу.

Прищурившись, Катя с подозрением переспрашивает:

— О чем я говорила?

— Про Сашу, — спокойно отвечаю я. — Я знаю про нее, Барби. Они с Викой дружили в детском доме, пока их не развезли по разным местам из аварийного здания. Позже Сашу удочерили, а мы познакомились с Викой.

— О как. Питер — одна большая деревня.

— Наверное.

Я пожимаю плечами, а после не выдерживаю и встаю, чтобы взять тряпку. Естественно, мой не до конца окрепший организм сдает на втором шаге. Не обходится без эксцессов: Катя подскакивает и сносит кружку.

— Ром, сядь!

— Блядь, Кать, обязательно наводить срач?

Она отшатывается, а я прислоняюсь спиной к тумбе и закрываю лицо ладонями. Проклятье! Все-таки проживание на одной территории двух разных людей всегда превращается вот в такую катавасию. По этой причине я рвался переехать в свое жилье подальше от родителей, пока Макс не погиб.

Папа всегда шутил, что мы, как птенцы в гнезде. Меня бесили шмотки, фенечки и байкерские штуки брата, занимавшие кучу места в гараже, а его — моя педантичность в отношении внешнего вида и зацикленность на гармонии в доме, где все должно лежать там, куда я поставил.

— Прости, — выдыхаю я, затем тянусь к подозрительно притихшей Кате и беру ее лицо в ладони. — Котенок, извини. Мне сложно менять обстановку и перестраиваться к новым внешним обстоятельствам.

— Ты на меня наорал.

— Знаю.

— Не делай так больше, — она дергается и отступает, а у меня сердце сжимается. — Ненавижу, когда на меня орут.

— Тогда не превращай кухню в свалку.

— Это моя квартира. Могу здесь делать, что захочу.

Переключателя ломается, и у меня по венам растекается жидкое пламя. Никакого отношения к страсти оно не имеет. Ноздри трепещут, и с языка вот-вот польется яд, который на хрен перечеркнет все попытки построить отношения. Я знаю. Проходил. Врубается сигнал «Опасность», но меня уже не остановить.

— Заебись, Кать, — голос срывается на звериный рык, — давай вообще на хрен забьем на все и разнесем здесь все.

— Это просто кружка.

— Это мой часовой труд!

— Я не просила! Всегда можно вызвать клининг!

— А у самой лапки отвалятся⁈

— Не ори, дети спят! — рявкает Катя и приводит меня в чувство.

Как ни рвется в бой перфекционист, но она права. Скандал ни к чему хорошему не приведет, только окончательно разругаемся. А мне нельзя здесь находиться — в противном случае я наговорю много лишнего. Гребаная бытовуха и Катя с ее наплевательским отношением ко всему: останься она сегодня дома, возможно, я отреагировал бы спокойнее.

Нет, вранье.

Я бы все равно нашел, к чему придраться.

— Ты куда? — кажется, ее голос подрагивает. — Тебе нельзя!

— Мне надо выйти на улицу. Скоро вернусь.

Игнорируя Катины вздохи и охи, я хватаю с тумбочки пачку сигарет и набрасываю на плечи куртку. Под ребрами неприятно тянет, кашель постоянно разрывает горло. Перед глазами плывут стены, но я все равно с успехом добираюсь до первого этажа и выхожу в ноябрьскую прохладу промозглого утра.

Щелкает зажигалка, и горький дым наполняет рот.

Так, блядь.

— Все из-за безделья, — вздыхаю я, пока пламя внутри стихает. — Ненавижу сидеть дома.

Сзади хлопает подъездная дверь, и я отхожу в сторону, чтобы пропустить кого-то из соседей. К моему удивлению, это оказывается Катя, которая обхватывает меня руками, поднимает голову и прижимается к груди. В глазах сияют искорки сожаления, а полные губы кривятся в натужной попытке извиниться.

— Я все равно не виновата, — бурчит она наконец. — Но все убрала. Честно.

Хмыкнув, я убираю с ее лица медовую прядь и обнимаю ее крепко-крепко.

— Я очень сложный человек, — выдыхаю ей в макушку. — С тяжелым характером.

— Еще какой.

— Прости. Просто надо привыкнуть.

— Ага, и мне.

Вот и поговорили.

— Расскажешь, что там Вика с Сашей устроили в ресторане? Ее реально кинул парень?

— Сначала поднимемся наверх, потому что на улице минус три, а у тебя воспаление, — ворчит Катя и охает, когда я опускаю голову и кончиком языка провожу по бьющейся жилке. — Рома! Перестань!

— Через полчаса встанут рыбки-попрошайки и один недовольный миром подросток, — мурлычу я, затем царапаю зубами мочку ее уха. — Поэтому или говори, или у соседей будет интересное представление с твоим участием.