Она в твоем сердце

Глава 52

Рома

Мышкин еще жив, Егор уволен, а импортозамещенный сигма-бой хозяйничает в нашем баре, как у себя дома. Он, видите ли, готов сегодня поработать, познакомиться с ассортиментом, так сказать. Заодно и кофе варит. Прямо многорукий многоног!

Настолько многорукий, что Вика от него прячется весь день. Только под вечер выползла в компании Кати, покрутилась перед ребятами, а после махнула ручкой и ушла в отгул. Да-да, именно туда. Теперь до нее не дозвониться, Рыжий Гена на психе: уволил пятерых миньонов, проклял еще троих и пообещал уволиться.

Завтра.

Сегодня у него стейки не дожарились.

К середине ночи меня начинает потряхивать, и я, чтобы немного выйти из этого странного, почти сонного состояния, перебираю в голове встречу с Мышкиным и Дашей. Выглядит она подавленно, но, на удивление, не кажется несчастной. Вон как схватилась за своего Билли Миллигана на минималках! Чуть глаза Вике не выцарапала!

Может, я зря? И все у них нормально?

Бабуленька сказала, что Даша отвергла предложенную помощь. Прибьет, мол, тогда и наряд вызовем. Неподражаемый черный юмор бывшего силовика. Понятия не имею, зачем она вообще взяла трубку и разговаривала с ней.

— Рома?

В кабинет заглядывает Надя и трясет микрофоном. Вместо ответа я качаю головой, затем содрогаюсь от мощного кашля. В последние несколько часов он донимает меня примерно каждые пару минут. Дышать приходится чуть ли не со свистом, будто я в противогазе посреди задымленной комнаты.

Мое состояние не остается незамеченным для Нади.

— Рома, — она поджимает губы, — тебе бы домой.

— Закончится смена, и поеду.

— Потом в больничку.

— Хорошо, мамочка.

Ни в какую больницу я, конечно, не собираюсь. Еще чего! Не был там со смерти Макса. Я вообще стараюсь избегать этих безликих стен, грохота аппаратов и мерзкого запаха хлора с лекарствами. Последнюю ангину я переносил на ногах, лишь бы не попасть к эскулапам в белых халатах.

— Может, чаю принести? — все-таки не успокаивается Надя. — Теплого, давай? С лимончиком?

— Неси, — сдаюсь я.

Все равно не отстанет.

— Несколько минут!

Я откидываю голову на спинку кресла и разглядываю потолок. Через несколько минут лепнина начинает раздваиваться, плафон качается, а монолитная белая плита постепенно спускается вниз — прямо на меня. Еще чуть-чуть, и я буду раздавлен. Превращен в слабо трепыхающуюся кляксу из костей и мяса.

Не выдержав, я поднимаюсь — кресло с грохотом откатывается. Вокруг кружатся вещи, подступает к ногам густой туман. Схватившись за стол, я ловлю равновесие, затем замираю, боясь спугнуть его резкими, необдуманными движениями. Грохот в ушах усиливается, а кашель стягивает удавку на горле.

Черт, как же хреново! Лучше бы послушался и дома сидел.

— Ром?

Катя.

Не сомневался, что Надя отправит сюда ее вместо себя. Еще один недостреленный купидон на мою голову.

— Поставь на стол и иди, — машу ей рукой в условно правильном направлении, пока сам ощупываю пространство в поисках твердой поверхности. Задница приземляется прямо на степлер. — Ауч!

Звон чашки.

— Ты чего?

— Промахнулся.

Я пристраиваюсь на уголке, предварительно отодвинув злосчастный предмет канцелярии, который едва не проделал дырку в моих джинсах. Тень совсем рядом. Едва ощутимый аромат сладостей и северных ягод пробирается в ноздри, чтобы пройтись по телу электрическим разрядом. Бах!

Меня подбрасывает.

— Рома? — зовет Катя и касается моей руки, отчего головокружение только усиливается. Жарко. Очень и очень жарко, а потом снова холодно. — Господи, ты горишь!

Почему-то ее слова вызывают улыбку, а образ плывет, как картина, облитая водой.

— Не-а, мерзну, — выдыхаю я и тяну ее ближе в попытках отыскать знакомое тепло в чарующем взгляде. — Капец как. Согреешь?

— Так, Козлоеб…

Шея у Кати длинная, кожа гладкая. От нее всегда пахнет ягодами, хотя на вкус горькая из-за духов, которые она так любит. В ту ночь я наслаждался этим ароматом, купался в нем, точно в изысканном, пьянящем коктейле.

— Лебединский, — с хрипом выдавливаю сквозь подступающий кашель. Язык с трудом ворочается во рту. — Моя первая фамилия по паспорту — Лебединский. Отец поссорился с бабушкой и в университете взял фамилию нашего с Максом гулящего деда. Прикинь, да? Старый поблядун ушел от бабуленьки в одних трусах. Ночью.

Ее пальцы зарываются в волосы на затылке, и я прикрываю глаза, чувствуя, как спазм отпускает легкие. Дышать по-прежнему тяжело, но возможно. Или мне хочется в это верить, чтобы мираж, который представляется Катей, не растворился в подступающем тумане.

— Какие у вас интересные семейные отношения.

— Да-а-а…

— Ром, давай я скорую вызову.

— Галлюцинации не пользуются техникой.

Мягкий вздох ласково пробегает по моей коже.

— Я очень умная галлюцинация.

— Будь ты умной, Барби, знала бы, что Вику я никогда не любил. Просто хватался за нее, как за прошлое, где Макс еще жив.

Катя или та, кто ею представляется, замирает в моих руках. Ошарашена? Да, наверное. Но мне все равно. Я поднимаю голову и вижу, как расширяются ее зрачки. Она открывает рот в желании что-то спросить или сказать, но не успевает, потому что мои пальцы касаются ее губ.

А в следующий миг я уже лечу на пол под испуганный крик. Прежде чем мое сознание уплывает в темноту, я думаю, что зря все-таки сегодня поперся на работу.

Или нет?..