Страница 45 из 46
Рубашка застёгнута до последней пуговицы. Волосы в идеальном порядке. Губы не припухли, не смазаны помадой — на них нет ни единого следа этой женщины. Он стоит каменной глыбой, не позволяя ей ни единым движением втянуть себя в её спектакль. Его лицо — это лицо человека, которому всё это до смерти противно.
Он не играет. Он не оправдывается суетливо, не мечется. Он просто стоит и ждёт, поверю я ему или нет. Отдал решение мне. И в его глазах — не вина. В его глазах мольба пополам с обречённостью: «Ну же, Аля. Хоть раз. Поверь мне».
Я слышу его.
— Я даю тебе слово, Аля, — говорит он тихо и твёрдо. — Я не прикасался к ней. Не приглашал. Не целовал. Даже пальцем не тронул. Либо ты веришь мне — безоговорочно, как самой себе. Либо нет.
И я понимаю, что весь этот ужас, вся эта мерзкая, унизительная сцена — не его. Это её.
Больше я не отдам ей ни секунды.
— Я верю тебе, — говорю тихо, но твёрдо, глядя прямо в глаза Ромы. И повторяю громче, для себя, для него, для всех своих чертей, которые мгновенно затыкаются: — Я верю тебе, Рома. Как своему мужчине.
Он закрывает глаза на секунду — и выдыхает. Долго, тяжело, с таким облегчением, будто с плеч свалилась гора, которую он держал три года.
И в этот самый момент снова оживает домофон.
Роман снимает трубку, не сводя с меня глаз.
— Роман Сергеевич, — доносится голос охраны, — к вам Зимин Аркадий Петрович. С сопровождением.
— Пропустите, — роняет Роман.
Каролина бледнеет. До неё медленно доходит, что произошло, и кого сейчас пропустили наверх.
— Ты что сделал? — шипит она, отшатываясь от него. — Что ты натворил, Рома?! Ты позвонил папе?! Ты предал меня, как всегда предавал, ты…
Она набрасывается на него, пытается достать длинными когтями с красным лаком до его лица. Потоком обвинений во всех земных грехах напополам с грязными ругательствами фонтанирует из её рта. Но Рома перехватывает её запястья и отстраняет — спокойно, без злости, как отводят от себя что-то надоевшее.
Дверь открывается, и мне приходится прижаться к стенке. В квартиру входит грузный седой мужчина в дорогом пальто, а за ним — двое крепких ребят в штатском. Я сильнее вжимаюсь спиной в стену прихожей и смотрю на всё огромными глазами, боясь шелохнуться.
Сопровождающие мягко, но цепко берут Каролину под руки. Она бьётся, кричит, что её все предали, что Рома её любит, что это заговор, что они не имеют права, — а они уже ведут её к выходу, привычно, без суеты, будто делали это не раз.
Седой мужчина задерживается. Смотрит на Романа устало, виновато.
— Спасибо, что позвонил, — говорит тихо. — У неё сейчас тяжёлый период. Психолог посоветовал пойти к психиатру…. Наверное, придётся. В общем, прости, что всё так. Я разберусь.
Он протягивает Роману руку, и тот пожимает её. Мужчина коротко кивает мне — и уходит вслед за остальными.
Дверь медленно закрывается.
И мы остаёмся вдвоём.
Тишина обрушивается такая густая, что я слышу собственное сердце. Я всё ещё стою, вжавшись в стену, и не знаю, куда деть руки, куда деть себя.
Роман медленно подходит ко мне. Близко. Совсем близко. Смотрит так, что у меня перехватывает дыхание.
Его тёплая ладонь ложится мне на затылок. Пальцы зарываются в волосы. Большим пальцем он медленно ведёт по моей щеке, стирая слезу, о которой я даже не знала, и от этого простого прикосновения у меня подгибаются колени.
— Люблю тебя, — выдыхает хрипло, глядя мне в глаза. — Слышишь? Всегда любил.
Я не успеваю ответить.
Он наклоняется и накрывает мои губы своими — нежно, осторожно, будто боится спугнуть. И вся боль этих лет, весь страх, вся пустота растворяются без следа в этом тепле.
Мой…