Страница 44 из 46
Глава 41.
Алина
Весь день я пытаюсь поймать Грекова — и не получается. Совещание, переговоры, снова совещание, кто-то из партнёров прилетел без предупреждения. Роман мелькает то на семнадцатом, то внизу, то в переговорной за матовым стеклом, и каждый раз я открываю рот, чтобы шагнуть к нему, — а он уже занят, уже с кем-то, уже не один.
Я ждала. Весь день ждала, как влюблённая дурочка. Специально задерживаюсь на работе, перекладываю с места на место бумаги, которые давно разложены. Потому что знаю одно: Роман всегда задерживается. Когда весь этаж пустеет, он остаётся — один на один с городом за стеклом и недопитым кофе. Я хотела поймать именно этот момент. Без свидетелей, без Вики, без чужих ушей. Только он и я.
К восьми офис вымирает. Я поднимаюсь на семнадцатый, и сердце колотится где-то в горле и… взгляд упирается в тёмную пустоту. Весь этаж руководства заперт. Приёмная пуста, стойка Вики пуста. Только за её креслом чуть подсвечен логотип концерна. Все кабинеты закрыты. В них нет света. Стеклянные двери отрезают меня от полутёмного коридора с тихим, насмешливым щелчком магнитного замка. Он ещё и подмигивает красным: «Иди, лохушка. Ты опоздала.»
Опоздала…
Стою, как дурочка, перед закрытыми дверями, и внутри всё опускается. Потому что я слишком хорошо себя знаю. Если не сегодня — то уже никогда. Завтра я проснусь, заварю кофе, сяду на кухне и начну взвешивать. За и против, плюсы и минусы, риски и страхи. И обязательно отыщу причину не идти. Найду, за что зацепиться, чем себя отговорить, как уже отговаривала тысячу раз. Моя голова всегда побеждает моё сердце — и каждый раз оставляет меня одну.
Нет. Чёрта с два! Не в этот раз.
Разворачиваюсь и, пока не передумала, быстро иду к лифту. Решение жжёт изнутри, гонит вперёд, не даёт остыть. Поеду к нему домой. Прямо сейчас, пока не передумала, пока эта отчаянная смелость ещё горит во мне и не успела превратиться в привычное трусливое благоразумие.
Дом, в котором живёт Роман, давит на меня всей своей стеклянной роскошью. Я решительно вхожу в вестибюль — мрамор, мягкий свет, аромат каких-то дорогих цветов в огромной вазе — и иду прямо к стойке охраны, вздёрнув подбородок.
— Добрый вечер! Я к Роману Грекову, квартира сто тринадцать.
Двое консьержей-охранников переглядываются. Смотрят на меня как-то странно, с непонятным мне прищуром.
— Как вас представить?
— Алина Розова. К Роману Грекову, — повторяю чуть громче, и собственный голос звучит слишком раздражённо в этой тишине. Какого чёрта меня задерживают? Мне же срочно!
Но они снова переглядываются. Один чуть подаётся вперёд:
— Документ предъявите, пожалуйста.
Меня окатывает удивлением. Но я молча достаю из сумки рабочий пропуск с печатью концерна, кладу на стойку. Охранник берёт его, читает, разглядывает мою фотографию, поднимает на меня глаза. И снова этот взгляд — тяжёлый, изучающий, будто я сделала что-то не то. Да что за фигня здесь происходит?! Я нервно цокнула ногтями по мраморной стойке. Мол, ещё чуть-чуть, и я тебе глаза выцарапаю.
Он всё правильно понял. Девушка на взводе. Сильном! Тут же снимает трубку, отворачивается вполоборота и негромко говорит. Я почти не слышу слов, но по тому, как напряглась его спина, как он переспрашивает, как косится на меня через плечо, понимаю — что-то не так. Совсем не так.
А дальше я слышу в микрофоне голос Романа. Резкий и громкий настолько, что долетает до меня через всю стойку, — и от этого голоса по спине бежит холод.
— Пропустите.
На этот раз охранник вежливо улыбается.
— Извините за задержку. Проходите, пожалуйста.
Я его уже не слышу. В голове грохочет стук моих же каблуков.
Скоростной лифт возносит меня вверх бесшумно и быстро, а я стою, вцепившись в поручень, и уговариваю себя дышать. Двери разъезжаются. Я иду по коридору к единственной открытой двери, из которой льётся тёплый приглушённый свет, и, чем ближе, тем с большим трудом даётся мне каждый шаг.
Толкаю дверь и первое, что я вижу, — это его. Романа. Он стоит в проёме, прислонившись плечом к косяку, серьёзный, собранный, в идеально сидящей рубашке. Смотрит на меня так, что внутри всё переворачивается.
А дальше начинается мой персональный кошмар…
Из глубины квартиры выплывает она.
Каролина.
Она появляется из-за его спины неторопливо, лениво, на ходу застёгивая блузку — медленно, пуговку за пуговкой, словно нарочно даёт мне разглядеть и расстёгнутый ворот, и кружевной белоснежный бюстик, и эти небрежно растрёпанные волосы. Растягивает удовольствие. Купается в растерянности, я уверена, проступившем на моём лице.
А внутри рушится всё.
В одну секунду скалятся все мои черти, все старые страхи, вся незажившая боль трёхлетней давности, и все орут хором, оглушительно: тебя снова предали! Ты опять не нужна. Он играл с тобой, как играл тогда, водил за нос, а сам всё это время — с ней. Бе-ги. Беги, пока есть силы держать лицо. Чтобы он не увидел, как ты разваливаешься на части прямо на его пороге.
— А-а, это ты, — тянет Каролина сладко и презрительно. — Как всегда невовремя.
Я перевожу взгляд с неё на Романа и обратно. Перед глазами всё плывёт.
— Выслушаешь мою версию? — спрашивает он спокойно, не отрывая от меня взгляда. Он смотрит только на меня. Ни одного взгляда на Каролину.
Закусываю губу до боли. Смотрю в его каменное лицо — и не знаю, что делать. Хочется бежать. Хочется верить. Хочется кричать. Я не осознаю себя в эту секунду, я разорвана пополам.
Но всё-таки киваю.
Каролина повисает у него на плече, ведёт пальчиком по его шее, воркует про жаркие поцелуи, шипит, что я вечно появляюсь не вовремя, требует прогнать меня и продолжить.
А я смотрю на него.
Только на него. И во мне идёт самая тяжёлая война в моей жизни.
Потому что картина — убийственная. Каролина у него дома, поздним вечером, в расстёгнутой блузке, с этими волосами. Любая на моём месте развернулась бы и ушла, и была бы права. Три года назад я так и сделала. Поверила глазам, поверила своим чертям, поверила её ядовитому шёпоту — и повела себя как сопливая девчонка, которая решила, что лучше сбежать, чем разобраться. И что я получила за свою гордость? Три года пустоты. Три года, которые я собирала себя обратно по кусочкам.
А сейчас я смотрю на него по-настоящему. Не на Каролину — на него.
И вижу.