Страница 36 из 44
Проклятие
Невыраженные эмоции никогда не умрут. Они похоронены заживо и позже появятся в более уродливых формах© Зигмунд Фрейд
-Лера-
Его губы изматывают мои с таким напором, будто мы не целовались с Вадимом целую вечность. Так и есть, но... Это осознание пугает больше, чем радует.
Его губы тянутся ко мне с неразбавленной нежностью и жадно тянут к себе. Клеймят мою кожу теми самыми молниями и перекатами тока под кожей, которые можно испытать только с Громовым. Ведь ему, будто по наитию, на каком-то интуитивном, ментальном уровне, доступны все мои самые узкие и специфические настройки. Тёма, в противовес, пользуется лишь заводским функционалом. Возможно, по неопытности или... Не чувствует меня настолько точно?
А здесь — стопроцентное попадание. Мои волосы зализаны гелем за ушки, так Громов ловит и этот момент, лаская пальчиками ранее скрытые от него участки, которые так дрожательно отзываются на его правильные прикосновения.
Я под ним становлюсь одной яркой чувствительной эрогенной зоной. И он... Не пользуется, нет, хотя и мог бы. Вадим приучает к себе и показывает без слов: лучше него со мной мало кто справится, а он... Может. Так, что и не переплюнуть.
Лезу к нему языком, губами, пальцами, кожей. Впитываю его в себя, как пересохшая губка. Пропускаю, не фильтруя по каким-то параметрам. Ведь, когда любишь — принимаешь общность. Раскрываю для него своё сердце.
И становится плевать на все эти обиды, молчание и оговорки. Было и было. Только с ним получается в унисон: целовать — не думая, как целуешь; ласкать — не боясь, что делаешь что-то неправильно; вжиматься всем телом и требовать тактильных — не парясь о том, что посчитает меня распущенной или легкодоступной; любить, в каждом вздохе, стоне, жесте, касании — ощущая в его ответке взаимность.
Отдаляюсь с пьяной улыбкой и виной тому далеко не остаток промилле в крови. Смотрю на него и всё ещё сладко постанываю.
Перед глазами туман. Сердце грохочет в висках, горит в груди и пульсирует между ног. Руки Вадима на моей шее, затылке, а я каким-то неведомым образом оказалась у него на коленях, зажав бёдра между своих.
Платье задрано. Влага из трусиков пропитывает его вздутую ширинку. В салоне душно, и окна разом все запотели. В воздухе ядрёная смесь от туалетной воды владельца, моих паров алкоголя, до липкой смазки и чистого пота — а я дышу всем, глотая желаннее, чем горную свежесть, и не могу им никак надышаться.
Громов сжимает пальцы вокруг моих позвонков, слегка подталкивает меня вперёд, соединяя два влажных лба, и шепчет утробным голосом, что пробивает насквозь, оседая в голове, лёгких, в сердце, на дне подкорки:
— Люблю тебя, девочка. Заживо сжираю себя за тебя, а выкинуть из головы не могу.
— Войди в меня, пожалуйста, — прошу, спотыкаясь на словах. Улыбаюсь и плачу, изнывая от внутренней пустоты без него. Обнимаю руками. Сжимаю ещё сильнее его ноги своими. Водительское сидение едва не стонет вместе со мной от такого напора. — Я буду нырять в тебя, пока не захлебнусь, — обещаю. — Снова и снова, Громов, — смеюсь и целую мелко, часто. Дрожу на нём, сея по воздуху необдуманные проклятия. — Или мы сдохнем от избытка эмоций вдвоём, или ещё быстрее поодиночке.
Его лицо непроизвольно дёргается. Меня пробивает остаточными разрядами этого мышечного спазма. Вадима — херачит. Знаю. Да так сильно, что выносливый крепкий мотор под стальной грудиной, в секунды ускоряется, превращая пульс в адскую барабанную партию.
— Лер, я поговорю с дочерью завтра, — уверяет он, безжизненно скользя пальцами по моему позвоночнику. Доходит до самых ягодиц, над которыми скатано платье.
— И с Тёмой, — стону под мужскими ладонями, реанимируя его к жизни.
Проговариваю фразу так страстно, словно речь идёт сейчас о выборе позы, а не об информации, касаемо моего жениха.
— Приехал, — роняю обрывком загнанной мысли и привстаю на коленях, впечатывая лицо Громова в открытый глубокий вырез на платье, чтобы позволить ему стянуть на ощупь штаны и натянуть на член резинку, от которой уже так и тянет сладкими ягодами. — Без защиты ощущения ярче? — задаюсь бездумно, а его грудь подбрасывает выше ощутимым смешком.
— Да, — хрипит Громов в ответ, выговариваясь. — Ярче, Лера. Но я и под ней с тобой подыхаю. На душу презерватив не наденешь, а ты с каждым разом проникаешь в неё всё глубже. Давно стала моей манией, а теперь и вовсе — живая фантазия перед глазами. Запретная и сумасбродная. Занимающая все мысли.
— Боже, Вади-ии-им, — стону в его честь, когда опускает на член, предварительно сдвинув пальцем пропитанное бельё. Глотаю сгустки слюны. Улыбаюсь. Бью его кожу выдохами. И молю: — Скажи ещё... Прошу... Ещё...
— Лю-юблю-ю, — вымучивает себя гортанным выдохом, уходя в стон в более глубоком проникновении. — Люблю, Лерочка, — вжимает меня в себя по всем точкам соприкосновения тел, и покрывает поцелуями мои скулы и щёки. — Двадцать лет назад не ощущал себя таким безумцем, как с тобой сейчас.
— И я... Только тебя, — смеюсь, стону и отчего-то плачу. — Люблю, — заверяю безоговорочно, теряя возможность мыслить более связно с каждым новым уверенным и хаотичным толчком.
Кричу, не скрывая эмоций. Губами еле шевелю под его ртом. Громов засасывает. Пожирает. А меня иголками колет. Приятными. Сладкими. Мышечная боль проскальзывает очагами в теле, но добавляет только остроты тому удовольствию, которое с ним разделяю. И нет... Чего…?!
Теряюсь в сознании как лабиринте. Оглушаю салон настолько, что выколачиваю из головы остаток возможности мыслить. Лишь выдыхаю, выкрикиваю, какие-то нечленораздельные звуки. И имя. Да. Всё же любимое имя, порядком забывшись, как звучит моё полное собственное.
Влажные салфетки. Моя наивная попытка привести себя в презентабельный вид в зеркальце солнцезащитного козырька.
Глаза горят истинным удовольствием, щёки пылают огнём, улыбка не сходит с губ. Как в таком виде возвращаться в клуб? А не возвращаться — значит устроить скандал, который никому совершенно не нужен.
— Скажу, что мне было плохо, — смеюсь, убирая разводы от теней под глазами. Тушь просто слиплась в модные паучьи лапки.
— Так плохо, что вся сияешь, — комментирует Громов вздыхая. — Бесконечно красивая, Лер, но платье...
Смеюсь и продолжаю наивные действия.
— Вези, надо Леську забрать и..., — беру новую салфетку, прераскрывая мужские губы в рычании, когда прохожу ей по ширинке. — Блестело сильно от меня, — комментирую, пожимая плечами. — Поехали уже