Попаданки

Она вздохнула, словно только что вынырнула из глубины, и ее расфокусированный, пустой взгляд зацепился за изумрудные глаза колдуна. Реальность возвращалась рывками: сначала соленый холод ветра на щеках, затем мерный рокот прибоя, и, наконец, тепло его тела.

— Я нашла решение, — она выдернула свою руку из его хвата и резко села обратно на куртку, обхватив колени руками и пытаясь сжаться до размеров точки. — Бальные танцы делали меня привлекательной и желанной, поэтому я бросила их. Начала заедать страх и недоверие к себе, из-за чего набрала вес. Остригла волосы и выкрасила остатки в ядовито-розовый... Мама тогда наговорила мне столько гадостей...

То, что Лив перестала плакать, было хуже, чем если бы рыдала вовсю.

— Она говорила... говорила, что я ужасная и неблагодарная дочь, что она все для меня делает, а я... что меня такую страшилу никто не полюбит... а я... я не могла ей ответить.

Ее руки затряслись в панике.

— Мне так нужна была ее любовь, ее внимание, ее поддержка.

Зефирос без лишних слов вернул Лив обратно в убежище своих объятий. Он гладил ее по растрепанной голове, бережно вел ладонью по спине, пытаясь отогреть и снять дрожь. И она снова вцепилась в его рубашку, позволив себе наконец разрыдаться.

— Почему она так со мной? Почему меня нельзя любить?

Из нее выходил весь накопленный годами токсин. Ей казалось, что она испорчена, осквернена чужими руками и взглядами, что она — лишь грязное создание, недостойное нежности.

— Почему… почему именно я? — захлебываясь слезами, шептала она. — Что со мной не так?

— Лив, с тобой все так. Страх редко рождается из ничего. Доверяй себе.

Зефирос сильнее сжал объятия, пытаясь удержать ее расползающийся на части мир.

— Отчим ведь отвязался, — продолжала она сквозь рыдания. — Больше не приближался ко мне. Но последние годы в школе… Подростки очень жестоки. Особенно если ты за пару месяцев превращаешься из первой красавицы и любимицы класса в уродливый, раздувшийся бочонок.

Голос прерывался, дыхание спирало, но Лив продолжала говорить, словно этот хаотичный монолог был ее единственным способом не задохнуться.

— Они... они швыряли в меня обертки от еды, — прошептала она. — Писали мерзости на парте. Смеялись в спину. Я думала, что если стану некрасивой, то буду в безопасности. Но я сменила один кошмар на другой. И самое паршивое… я до сих пор не знаю, кто я. Та популярная девочка или этот розовый бочонок? Кто из них настоящая я, Зефирос?

— Знаешь, что общего у той девочки и этого, как ты выразилась, бочонка?

— Что?

— Обе считают, что их ценность определяется чужим взглядом. А как же ты сама? Что ты думаешь о себе?

Лив ничего не ответила. Но когда ее плечи перестали вздрагивать, а судорожные вздохи сменились тихим, изможденным сопением, Зефирос слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза.

Но она не подняла головы. Боялась увидеть брезгливость, осуждение или холодное отчуждение — все то, к чему ее приучил прошлый опыт.

— Посмотри на меня, — потребовал Зефирос, и в его тоне прорезалась непривычная властность, которая подействовала как заземление. — Посмотри.

Лив неохотно подняла на него заплаканные глаза.

— Ты злишься? — хрипло спросила она, всматриваясь в его жестко очерченное лицо.

— Очень.

— Прости, я не люблю плакать, не хотела тебя грузить...

— Не на тебя, котенок, — он нежно поцеловал ее в лоб и прикрыл глаза, пытаясь собрать мысли в нечто более или менее приличное для разговора. — Я злюсь на твою мать, которой было проще убедить дочь, что та выдумывает проблему, вместо того чтобы ее услышать.

Лив вздрогнула.

— Зефирос...

— На взрослых, которые обязаны были тебя защитить и не сделали этого. — Его голос оставался спокойным, но твердым. — На малолетних... детей, которые тебя обижали. На твоего отчима. Особенно на него.

Лив виновато опустила взгляд.

— Но он ведь... ничего такого не сделал.

— Перестань, — жестко оборвал ее колдун.

— Что?

— Перестань оправдывать человека, рядом с которым тебе приходилось уничтожать себя, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Но...

— Лив, послушай меня внимательно.

Он дождался, пока она снова поднимет глаза.

— Если тебе пришлось отказаться от любимого дела, перестать нравиться себе, перестать доверять собственным чувствам и годами жить в страхе, чтобы другой человек оставил тебя в покое... Это значит, что проблема никогда не была в тебе. Ты ни в чем не виновата. Слышишь?

— Звучит, как попытка меня утешить, — отозвалась она, пытаясь спрятаться за привычным цинизмом, чтобы не расплакаться снова.

— Вот же упрямый котенок, — Зефирос шумно выдохнул.

Он перехватил ее лицо ладонями и притянул нос к носу так, чтобы его изумрудный взгляд заполнил все ее поле зрения.

— У тебя есть причина не верить мне?

— Нет, — едва слышно прошептала Лив.

— Ну так запомни раз и навсегда: ты потрясающая. И ты достойна всей любви мира, какая только существует, просто потому что ты есть. Да что там... Двух миров сразу, поняла?

— Угу.

— Ну вот, снова потоп, — ласково усмехнулся он. Его пальцы смахнули новые соленые дорожки. — Как в тебе столько поместилось?

— Талантливые люди… талантливы во всем, — хрипло прошептала она, перехватив его запястья, чтобы подольше удержать спасительное тепло. Затем шмыгнула носом и с едва заметной лукавинкой спросила: — Зефирка, а шоколад еще остался?

— Голод — это хороший знак. Значит, место освободилось.

— Есть или нет? — нахмурив брови Лив выставила ладошку.

— Для тебя, все что угодно.

Зефирос улыбнулся и достал из сумки сладости. Лив быстро с ними расправилась, и, когда ее окончательно отпустило, устало растянулась на куртке, уложив голову колдуну на колени. Вдруг стало так спокойно и умиротворенно.

Ладонь Зефироса легла на ее талию, а пальцы мягко перебирали волосы. И под это движение Лив заснула, убаюканная шумом прибоя и его дыханием.

— Скажи, что ты с хорошими новостями, Нокс, — шепотом спросил Зефирос, подняв голову, едва до его слуха долетели шаги.

Наемник передвигался слишком тихо. Будь Зефирос сейчас его целью, уже опоздал бы среагировать.

— Да, я нашел Валериана. А вместе с ним — Хранительницу Красного Осколка, — Нокс тоже подхватил шепот, заметив, что на коленях колдуна спала Лив. — Нужно идти. Он примет нас в своем доме. Отдохнем, а завтра решим, что делать дальше.