Попаданки

Недобрый гул множества голосов прокатился над их головами. Грег поднял взгляд к потолку, провожая этот звук.

— А он выведет. Обязательно выведет, кабы только поздно не стало. Капитан эти моря знает как изнанку собственного кармана. В навигации он бог, хоть и проклятый. Выведет… если успеет.

— Удивительно. Ты так предан ему. Доверяешь. Почему?

— А отчего ж не доверять? — взгляд Грега наполнился теплотой, которой не место на пиратском судне. — Я его ещё сопляком помню, до всей этой пиратской доли. Он мне не просто капитан, внучка. Он мне как внук. Вот внучка у меня родная есть и он. Больше никого.

— Даже так? — Саманта сжала в руках полотенце, которым протирала тарелки. — И чем же капитан занимался до того, как стал пиратом?

— Дык не мне про то рассказывать, — кок посерьезнел и ушёл обратно к мешкам, давая понять, что разговор окончен. — У него самого спроси, коли духу хватит.

Духу-то у Саманты хватает, вот только за все эти три несчастные недели она видела капитана только у штурвала и всё. Валериан жил в каком-то своём, изнуряющем ритме: почти круглые сутки он лично управлял кораблём, вглядываясь в кровавое марево, и приходил в каюту забыться сном именно тогда, когда Саманта уходила на камбуз.

О его присутствии она догадывалась лишь по призрачным следам: по картам на столе, которые менялись, по свечам, которые становились меньше и по едва уловимому запаху цитруса с терпким мужским потом, сохранившемуся на простынях, в которые после ложилась она сама. Но Саманта не жаловалась. Она была благодарна Валериану за то, что он вообще не выставил её вон. Перспектива делить ночлег с обнаглевшими крысами и храпящим стариком на камбузе прельщала её меньше всего.

— А ты? — Саманта внимательно посмотрела на Грега, руководствуясь не только праздным любопытством, но и холодным расчётом. — Ты чем занимался до разбоя?

Грег был хорошим человеком: по-житейски простым, слегка угловатым в своей необразованности, но упрямым и удивительно зорким на людей. И, что самое важное, аж с детства знал капитана.

— Я-то? Да что до разбоя, что после — всё у печи. Знала бы ты, внучка, какие пироги я раньше выпекал! Сдобные, румяные, с такой начинкой, что за один запах можно было душу продать. А сейчас... в этом мареве да на скудном пайке всё позабыл за ненадобностью. Руки-то помнят, а голова уже нет.

Саманта по-доброму усмехнулась, ставя последнюю чистую тарелку в стопку.

— И внучке моей, и капитану, — выдохнул Грег, глядя куда-то сквозь стены камбуза. — Ох и горазды они были до моих пирогов. Помню, прилетят с прогулки, чертята, и ну грязные лапищи в тесто совать! Думал, поотрываю обоим по самые плечи.

Трудно было представить, что человек, привыкший к копоти, морской соли и крысам, когда-то всерьёз сокрушался о пыли на руках.

— А у тебя-то семья есть? — Грег обернулся. — Там, в твоём мире?

— Родители есть, — коротко отозвалась Саманта.

— Скучаешь, небось?

— Нет. Я давно перестала с ними общаться.

— Вот оно как… Видать, сильно они тебе в душу плюнули, раз ты от них да в другой мир сбежала.

Не то чтобы это был выбор Саманты (в обоих случаях), но она промолчала, не желая развивать тему. Прошлое было ещё одним уравнением, которое давно решено методом вычёркивания из него всех переменных.

— Ну, дело хозяйское, — Грег тяжело опустился на колченогую табуретку. — У каждого свои шторма в прошлом. Бывает так, что берег родной хуже любой пучины, это я знаю. Но ты это… внучка. Зря ты так. Человек без корней...

— Давай без этого, Грег. Я люблю и мать, и отца. Но я не могу и не хочу с ними общаться. Точка.

— Ох и пожалеешь ты, да поздно будет.

— Не пожалею.

Хрясь!

Дверь на камбуз распахнулась от мощного удара ноги. В помещение ворвались двое матросов — нагло и дерзко. Но, что ещё более страшно, с выражением звериного торжества на лицах, которое Саманта за всю свою адвокатскую практику видела не раз.

— На выход! Живо!