Страница 4 из 61
Автобус до университета шел десять минут. Кана устроилась на сиденье у окна, прижала к себе сумку и молча наблюдала за проносящимися мимо аккуратными двухэтажными домами с черепичными крышами.
Здание университета оказалось не таким уж новым. Тяжелое, сложенное из темного кирпича, с массивными бетонными колоннами без каких-либо украшений. Типичный образец суровой послевоенной архитектуры периода Сева. В целом ничего особенного. Но в этом консервативном городке, где даже сетевые супермаркеты маскировали под деревянные постройки с черепицей, здание университета выглядело чужим. Огромный, серый и холодный, он словно застрял между прошлым и будущим, напоминая Кане ее саму.
Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и вошла в главный корпус.
Из динамиков под потолком едва слышно лилась тихая ненавязчивая музыка. В просторном холле у входа толпились студенты. Часть из них сгрудилась у огромного пробочного стенда, усыпанного объявлениями и бланками расписания. Кто-то негромко переговаривался, сверяясь со смартфонами, несколько парней смеялись, прикрывая рот ладонью, а кто-то сидел на невысоком диванчике, лениво потягивая холодный кофе из жестяной банки, купленной в автомате.
Нити были везде. Толстые, тонкие, ровные, узловатые, порванные, сросшиеся — у каждого своя история. У одних нить висела ровно, как струна, эти люди редко врали и почти никогда не предавали. У кого-то болталась обрывком, знак того, что человек потерял что-то важное и не смог вернуть. У кого-то она была узловатой, с толстыми утолщениями — эти лгали часто, привыкли и уже не замечали, как уничтожили связь с правдой.
Но след оставался всегда. Даже когда нить рвалась, от предательства, от лжи, от боли, над головой человека навсегда застывал бледный, едва заметный фантомный контур.
В теории нить могла появиться снова. Она могла срастись, если человек искренне раскаивался и пытался вернуть доверие. Но эта новая нить уже никогда не была бы прежней. Она оставалась узловатой, с уродливыми рубцами в тех местах, где была порвана. И любой, кто родился с даром видеть, сразу понимал: этот человек когда-то потерял свое истинное «я».
Хуже всего было смотреть на тех, у кого нить так и не восстановилась. У кого над головой остался лишь бледный призрачный шрам. Эти люди изо дня в день безупречно держали лицо, улыбались, шутили, строили карьеру и создавали семьи. Их татэмаэ был идеален. Но внутри зияла пустота, которую они сами не замечали. Они не понимали, почему их преследует невезение, почему они совершают ошибку за ошибкой и почему они всегда остаются бесконечно одинокими.
Кана шла по коридору, сжимая в руке лист с расписанием, который ей выдали в учебном отделе гакуму-ка при оформлении перевода. Аудитория 317, отделение японской филологии, третий курс.
— Кана? — Кана уже почти дошла до нужной двери, когда со спины донесся до боли знакомый голос. — Кана, это ты?
Она обернулась.
Рин стояла в трех шагах, прижимая к груди стопку тяжелых справочников по кандзи. На ней был простой светло-серый кардиган и джинсы. Волосы, как и в школьные годы, перетянуты в высокий хвост, разве что челка стала чуть длиннее.
Рин почти не изменилась. Те же веснушки на носу, та же привычка хмуриться, когда она о чем-то задумывалась.
— Ты! — выдохнула Рин, и ее глаза округлились. — Я не верю... Ты вернулась из Токио? Насовсем?!
Кана хотела ответить, но не успела. Нарушая все негласные правила приличия, Рин импульсивно шагнула вперед и, едва не выронив книги, свободной рукой крепко прижала Кану к себе. Проходившие мимо второкурсники удивленно обернулись на этот слишком эмоциональный жест.
Нить Рин была безупречной. Яркая, натянутая, без единого узелка, и светилась той же искренностью, что и в день их разлуки. Рин не лгала. Она действительно была счастлива ее видеть.
— Ты и правда вернулась! — голос Рин дрожал, на глазах выступили слезы, но она улыбалась.
— Я перевелась, — тихо сказала Кана. — На третий курс.
— На третий! — Рин чуть не подпрыгнула на месте. — И я на третьем! Представляешь, мы будем учиться вместе! Как в старые добрые времена! Сидеть за одной партой, ходить вместе в столовую и делать уроки!
— Рин, — Кана попыталась ее остановить, но куда там.
— А ты видела нашу библиотеку? Там такие книги! Я тебе все покажу! И столовую! Там кормят нормально, не как в школе, а еще парк, и…
— Рин.
— Что?
— Ты уронила все свои учебники!
Рин посмотрела вниз, увидела разбросанные тетради и книгу и звонко рассмеялась.
Они собрали книги, Рин сунула карандаш за ухо, подхватила Кану под руку и потащила по коридору, не спрашивая разрешения.
— Пойдем, я покажу тебе все. Аудитории у нас светлые, большие, там такие огромные окна от пола до потолка! Профессора у нас в основном классные, но есть один сэнсэй с кафедры древней литературы, его лучше вообще не злить. Я расскажу потом тебе про всех. И про библиотеку я серьезно, ты не представляешь, какие там книги!
— Рин, я сама найду.
— Ничего ты не найдешь, и я тебя ни за что не отпущу, поняла? Мы столько лет не виделись, а ты хочешь, чтобы я тебя одну тут оставила? Нет уж!
Рин болтала без остановки, перескакивая с темы на тему.
Кана молча слушала и вдруг поймала себя на мысли, что ей очень не хватало подруги.
Они прошли мимо большой аудитории со стеклянными дверями. Там шла лекция и профессор что-то вещал с кафедры. Студенты слушали, причем некоторые с откровенно скучающими лицами. Мимо столовой, откуда веяло вкусным запахом, и мимо автомата с кофе, у которого собралась небольшая очередь.
Рин рассказывала про преподавателя по языкознанию, который носит один и тот же костюм неделями, про кафетерий, где иногда дают дораяки с заварным кремом.
Кана рассеянно слушала подругу даже не пытаясь ее перебить. А потом она случайно увидела его.
В конце коридора, у широкого окна, выходящего во двор, стоял парень. Окно было огромным, почти во всю стену, и солнце лилось внутрь, заливая пол желтым светом. Парень стоял к ним боком, подперев голову рукой, и смотрел на улицу. Он был один.
У него были темные растрепанные волосы, серый свитер с закатанными рукавами и светлые потертые джинсы.
Вроде бы обычный студент, ничего необычного, кроме того, что над его головой не было нити. Ни бледного следа, ни шрама, ни обрывка. Абсолютная пустота.
Кана не верила своим глазам. С самого детства она привыкла видеть нити у всех. У соседей, учителей, одноклассников, случайных прохожих на улице.