Страница 7 из 76
Глава 3
Как всё же переменчива мода на наряды. В начале семнадцатого века в Европе это особенно проглядывалось в отношении испанского вкуса в ней.
В Пьемонте, мне кажется, желая полностью избавится, от веяний бывшей супердержавы, которые господствовали целых пятьдесят лет, в своей одежде аристократы придерживались стиля Венецианского барокко. Не берусь судить строго, но то, что мы видели с сестрой на улицах городка Дольяни, говорило именно об этом. Одежды отличались от принятых идеалов в Париже.
Обилие кружев, подрезов, нижнего красивого белья, которое было видно из смелых декольте и которое так или иначе нашло применение во внешнем виде костюма. А ещё воланов и оборок в нарядах, будто спорило и кричало, стараясь побороть ту, что в своем развитии дошла до абсурда; ведь благодаря испанцам одежда превратилась просто в футляр, совершенно несвязанный с человеческим телом и его пропорциями. Характерными же чертами барокко в туалетах вдруг стали пышность и парадность.
На закупленных нами с сестрой тканях мы восторженно рассматривали растительные мотивы и узоры. Они располагались свободно, плотно заполняя всю поверхность отрезов. Цветовая гамма — яркая, насыщенная. Мастера играли на контрастах. В свою очередь, составляя наброски коллекции туалетов для выезда в свет, я всё же старалась делать её не столь кричаще яркой.
Модистка, приехавшая к нам в провинцию, с небольшой командой швей из города Дольяни, расположилась в небольшой комнате, которую мы с Клэр выделили под мастерские. Занимаясь изготовлением нательного белья и блуз для всех жителей нашего палаццо, она ожидала моего конечного решения в отношении нарядов.
« - Пьемонтцы – народ простой, закрытый и скромный. Мы не любим, жить напоказ. Прежде чем открыть дверь постучавшему в неё, мы пару минут думаем».
Так говорила синьора Мариза – бессменная компаньонка нашей мадам Марты. И эти слова для меня были основой во многом. Женщины вместе смотрели за порядком в большом палаццо, принадлежащему нашей семье, и были, как говорится, не разлей вода. Если мадам Марта больше занималась кухней и вопросами продовольствия, то синьоре Маризе, в свою очередь, были подвластны вопросы по уходу и поддержанию порядка в жилых помещениях замка.
Размышляя о том, как всё ловко сложилось у нас в чужой стране, я удивлялась, что за стёклами окон чётко обозначились виноградники на склонах сопок. Зазеленевшие и готовые к набору цвета, они будто давали знать нам, что, укоренившись на одном месте, очень просто представить, что ты наконец-то дома. Представить и наконец-то поверить в это.
Оторвала взгляд от эскизов, планируя всё же многое сделать по-своему. Хотела внести в яркость закупленных нами тканей немного спокойных тонов, комбинируя их в наряде таким образом, чтобы выглядеть, более сдержано и всё же достойно.
В этот момент я вдруг поймала взглядом странную ситуацию, она отразилась в большом венецианском зеркале: - горничная мадемуазель Клэр, таясь от меня, попыталась ей передать небольшой, сложенный многократно лист бумаги. Девушка вытащила бумажный четырёхугольник из боковых складок форменного платья и была весьма решительно настроена при этом.
Клэр же, записывая на наречии государства, в котором мы жили, свою исповедь, которую она готовила к воскресному дню, мне кажется, была далеко отсюда. Ей предстояло заучить всё написанное, а затем воспроизвести. Она готовилась будто к экзамену, до которого оставалось всего несколько дней.
Я сразу же вспомнила молодого аббата Ренато ди Верди. В небольшой церквушке городка Дольяни прихожане его тихо звали
«наш Верди»,
поговаривая, что молодой человек - младший сын какого-то очень важного дворянина — банкира то ли из Генуэзской республики, то ли из Венецианской. Они утверждали, что этот отпрыск, благородного вельможи; с удивительно светло – карими глазами и военной выправкой готовится принять сан епископа и это только вопрос времени. Он был весьма аристократичен. Высок, красив. Надменен. И, наверное, знал о жизни всё. Он был старше Клэр лет на восемь, и я воспринимала его как нечто в своей жизни, с чем невозможно бороться.
Мы, к примеру, ничего не можем поделать с дождём или туманом, который, спустившись с гор, в одно прекрасное утро, побил побеги молодого винограда.
Также и
«наш Верди»,
что мне до него? Несёт службу и слава Господу нашему.
Его проповедь на латинском языке прекрасна, её особые торжественные ноты на удивление поэтично звучат в унисон со звуками органа. Мужчина артистичен, он хороший оратор. Его движения полны грации. Ему идут одежды служителя церкви. Все синьоры и синьорины городка влюблены в аббата ди Верди. Некая вдовствующая маркиза приезжает даже из столицы – города Турин на его службы.
Я слышала шепотки о его романах.
Удивлялась в эти моменты вовсе не тому, что человек, который, не имея возможности вступить в брак, вдруг становится в своей личной жизни галантным кавалером. Я тихо радовалась, что наконец-то могу понимать это безумное наречие, которое мы так стараемся выучить с сестрой.
Нахождение в церкви по воскресеньям я считала вынужденной работой, которая эмоционально тяжела и в то же время необходима. Мы с Клэр перед выходом в свет туго плетём всегда волосы, убирая их от взглядов обывателей. Белокурые и светлоликие мы слишком отличались от многих в Париже, что же тогда говорить о разрозненной княжествами древней Италии, не средневековой, нет, но и далеко ещё не просвещённой.
Надевая тугие тканевые испанские чепчики, пряча их под накинутые тёмные кружева мантильи, мы старательно отгораживались от чужих взглядов, становясь похожими на послушниц в том монастыре, который оставили во Фландрии.
Клэр же увлечённо занимаясь, все месяцы в своей лаборатории, продав проезжим сицилийским купцам за очень хорошее количество серебра некие новые ароматы, с последней исповеди и службы вдруг вернулась недовольной всем вокруг.
Она долгое время не хотела говорить, в чём дело, отсылая в Грас посланника за новыми эфирными маслами, а затем в минуту откровения вдруг сказала, что видит холодную насмешку в глазах будущего епископа, который наверно в принципе терпеть не может всех французов.