Страница 6 из 57
5. Чужое добро
Прошёл ещё месяц. Октябрь встретил меня дождями и холодными утрами. Я всё так же вставала в шесть, садилась в машину, ехала в больницу. Павел лежал в палате. Он почти не разговаривал со мной, но перестал гнать. Я приходила каждый вечер, кормила его, перекладывала, чтобы не было пролежней. Он молчал. И я молчала.
Работа санитаркой была тяжёлой, но я привыкла. Руки огрубели, спина ныла по вечерам, но я уже не замечала. Тело работало на автомате.
Эмма оказалась хорошей наставницей. Она научила меня не просто убирать и мыть, а ещё и выживать в этой больнице.
— Смотри, — говорила она, когда мы оставались в подсобке. — Есть пациенты, которые считают, что мы им обязаны. Знаешь, такие: «Мне должны по первому требованию», «Я плачу налоги». А есть другие. Которые спасибо хотят сказать. Они нас видят.
Она доставала из кармана халата мятые купюры — пятьдесят, сто, иногда двести рублей.
— Это дед из сто первой. Рак. Знаешь, сколько ему осталось? Месяц, может, два. А он мне вчера в карман сунул. Плачет. Говорит: «Спасибо, дочка, что не брезгуете».
— Ты берёшь? — спросила я.
— Беру. А что мне? Не брать — обижу. Потом сама будешь брать.
Пациенты были разные. Одни — капризные, как дядя Коля из 4й палаты. У него был инсульт, правая сторона не работала, но язык работал отлично. Он мог полчаса кричать на меня за то, что суп остыл, пока я несла его из столовой. Мог вылить компот на простыню и сказать, что это я не удержала. Дочь его, правда, всегда извинялась. Но дядя Коля сводил меня с ума.
Другие — тихие. Баба Шура из десятой палаты, которая смотрела на меня и плакала: «Девочка моя, ты такая молодая, зачем ты здесь?» Я не знала, что отвечать.
А третьи — благодарные. Они старались отблагодарить, как могли. Кто-то дарил яблоки из своего сада. Кто-то — домашние пирожки. А кто-то совал деньги.
Первый раз мне сунули в карман на третьей неделе. Мужчина лет пятидесяти, с переломом ноги. Я помогла ему сходить в туалет — он не мог сам, тяжело было на костылях. Он выходил из процедурной, пошатнулся, я подхватила его под руку. Потом он взял меня за локоть, заглянул в глаза и сказал:
— Спасибо вам, девочка. Вы ангел.
Я улыбнулась, ответила что-то вежливое — и пошла дальше. А в подсобке, когда сняла халат, нашла в кармане сотню.
Я стояла и смотрела на эту бумажку, как на живую. Стыд жег щёки. Мне хотелось вернуться и отдать, только я не знала как это сделать,
— Не мучайся, — сказала Эмма, увидев моё лицо. — Он хотел от души. Ты отказала бы — обидела бы его. Бери. Многие дают. Это не взятка, это спасибо.
— Мне стыдно, — призналась я.
— Глупости. Ты на эти деньги мужа лечишь, а не в ресторан ходишь. Другое дело — если бы ты требовала. А ты не требуешь.
Она разделила свою «добычу» за неделю — у неё набралось около пятисот рублей — и протянула мне половину.
— Возьми. Вместе работаем, вместе делимся.
— Эмма, не надо…
— Возьми, говорю. Это за дядю Колю. Ты за ним вчера убирала, а он на тебя накричал. А его дочь мне дала, видно у дочки совести больше чем у папаши. Сказала, что нам обоим. Вот твоя часть.
Я взяла. Подумала о Павле. О реабилитации, которая стоила таких денег, что у меня в голове не укладывалось.
С тех пор мы с Эммой делили всё пополам. Иногда я получала от пациентов сама — кто-то клал в карман, когда я отворачивалась, кто-то протягивал в ладони, смущаясь: «Возьмите, пожалуйста, на пироженки к чаю, на шоколадку». Я краснела, отказывалась, но они настаивали. И я брала.
Особенно запомнилась мне одна старушка из тридцать второй палаты. Ей было под девяносто, она лежала с переломом шейки бедра — почти не двигалась, только глаза живые. Я мыла её, переворачивала, кормила с ложки. Она почти не говорила, только смотрела. А в день выписки, когда я помогала ей одеваться, она вдруг схватила меня за руку — сухая, скрюченная рука, но сильная — и сказала:
— Деточка, ты золото. Спаси тебя Господь. Возьми, не обижай отказом старуху.
Она сунула мне в ладонь триста рублей — мятых, старых, перевязанных резинкой. Я попыталась вернуть. Она заплакала.
— И не думай даже! Мне уже ничего не надо. А тебе понадобится. Ты добрая.
Я сжала деньги в кулаке и вышла. В подсобке разрыдалась. Эмма нашла меня там, обняла — неловко, по-медвежьи, и сказала:
— Плачь. Плачь, это полезно. А потом пойдёшь дальше.
Я выплакалась. Вытерла лицо. И пошла.
Каждый раз, когда деньги попадали ко мне, я думала:
Это не мне. Это Павлу. Это на его лечение.
Стыд никуда не уходил. Он сидел внутри, грыз по ночам. Но днём, когда я переворачивала тяжёлых больных или выносила утки, я вспоминала слова Павла: «Из-за тебя». И думала:
да, виновата. И это — расплата. Но я хотя бы могу сделать так, чтобы ему стало легче.
Однажды после смены меня окликнула старшая медсестра Татьяна Прокофьевна.
— Виктория, зайдите на минуту.
Я зашла в ее кабинет. Она сидела за столом, перебирала какие-то бумаги.
— Я слышала про вашу ситуацию, — сказала она, не поднимая головы. — Муж в больнице, реабилитация нужна. Денег нет. Всё так?
— Так, — ответила я.
— У нас есть ночные дежурства. Двойная оплата. Хотите?
— Хочу.
— Тогда оформляйте заявление. — Она подняла голову и посмотрела на меня. — Только имейте в виду: выгорите. Двойные смены — это не шутка. Я сама так работала в молодости — через два месяца на больничный улетела.
— Я справлюсь.
— Дело ваше, — она пожала плечами и вернулась к бумагам. — Завтра можете выходить в ночь.
Я вышла от неё с чувством странного облегчения. Ещё одна смена — ещё больше денег.
В тот вечер я пришла домой, села на кухне и достала конверт — тот самый, который лежал на антресоли, там, где когда-то лежали мои старые конспекты. Конспекты я убрала давно — не до них было. А конверт остался.
Я высыпала содержимое на стол. Пятисотрублёвые купюры, сотни, мелочь. Пересчитала.
Четыре тысячи восемьсот рублей.
За два месяца.
Я смотрела на эти деньги и чувствовала, как к горлу подступает ком. Так мало. Реабилитация стоит десятки тысяч. А я коплю по копейке.
— Ничего, — сказала я вслух. — Буду работать больше. Буду брать ночные. Пациенты будут давать — буду откладывать. Павел встанет. Всё будет хорошо.
Я пересчитала ещё раз, аккуратно сложила купюры обратно в конверт и убрала на место.