Страница 36 из 69
Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти; но ниже закон, извет общия воли, не имеет другаго права наказывать преступников опричь права собственныя сохранности. Если мы живем под властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем неотменно; но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народнаго общества410.
Петер Хоффманн утверждает, что русское слово «деспотизм» применительно к России впервые появляется только в текстах второй половины XVIII века, поэтому Радищев выбрал эквивалент «самодержавство», знакомый и понятный читающей публике411. Действительно, «самодержец» уже в древнерусском языке было обычным обозначением для неограниченных правителей, а с XVI века являлось частью титулатуры московских государей412. Однако в данном случае этот термин не потребовал бы дальнейших комментариев, если бы сам Радищев не был намерен высказался по этому поводу и предложить к обсуждению толкование, альтернативное официальному.
Екатерина в своем «Наказе» пыталась отделить Россию от деспотических (восточных) тираний, к которым ее относил Монтескьё, провозгласив ее европейской державой и сознательно именуя правителя «souverain»/«самодержавным». Историк Август Людвиг фон Шлёцер (1735–1809) для своего перевода на немецкий язык выбрал прилагательное «неограниченный» («unumschränkt») и в качестве пояснения добавил термин «автократор» (αὐτοκράτωρ)413, который когда-то послужил образцом для русской кальки «самодержец». Кроме того, Екатерина в соответствующем месте своего «Наказа» объявляла, что любая другая форма правления была бы вредна и гибельна для страны414.
Однако ее концепция «самодержавия»/«самодержавства» подразумевала одновременно связанность неограниченной власти правом и моралью, притом что власть законодательная по-прежнему оставалась у правителя415. О передаче законодательной власти народу или о подчиненности личности монарха народному праву, на это намекает приведенный комментарий Радищева, следующий из его занятий теорией общественного договора у Жан-Жака Руссо (1712–1778)416, в концепции Екатерины не было и речи417.
Для Радищева мотив заключения такого договора заключается не в обязательстве, а в «выгоде» или «пользе» для членов общества. Под этим следует понимать не столько экономический успех, сколько обеспечение безопасности для всех. Эта безопасность, в свою очередь, обосновывает обязанности индивида перед обществом. Однако если вследствие нарушения общественного договора безопасность нарушается, то обязанности индивида прекращаются и он более не связан договором. В этом контексте решение Радищева перевести despotisme как самодержавство отражает его прочтение Монтескьё еще на одном уровне, поскольку это относит Россию к кругу деспотий и делает очевидным, что автор думал о понимании власти Екатериной.
С начала 1780‑х годов Радищев работал над различными сюжетами и текстами разных жанров, которые позже вошли в «Путешествие»418. Чтобы связать воедино эти фрагменты, в которых резко сменяются стилистические уровни, Радищев ориентировался на роман-путешествие Лоренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768). В результате получилась «композиционная путаница»419, которую еще А. С. Пушкин оценил как эстетический изъян420. Однако, как убедительно показал Дирк Уффельман, в композиционном подходе Радищева можно увидеть «текстуальную стратегию», с помощью которой создается «осмысленный полилог»421. Поэтому он понимает «Путешествие» «как скептическую рефлексию о возможности и невозможности общественных перемен»422.
По содержанию произведение Радищева имело мало общего с книгой Стерна, если не считать анонимного рассказчика от первого лица, который делится с читательской аудиторией своими путевыми впечатлениями. В «Путешествии» вымышленный путешественник отправляется из Санкт-Петербурга в Москву и по пути сталкивается с российской социальной реальностью, для которой характерны экономическая незащищенность большей части населения, а также произвол и злоупотребление властью со стороны государственных служащих и дворян-помещиков. Главы названы по почтовым станциям, на которых обычно останавливались во время путешествия. Они являются местом действия встреч и коммуникации рассказчика с людьми разных сословий. В диалогах обсуждаются социальные вопросы и повседневный опыт с разных точек зрения.
Жан Батист Лепренс. Внутренность русской избы ночью (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen
Поселения и избы вдоль маршрута предоставляют рассказчику (и через его посредничество – читателям) возможность пересекать социальные барьеры и входить в пространства, которые обычно были для них недоступны.
В повествование Радищев вставил ряд текстов, не относящихся к жанру романа, таких как трактат об истории цензуры (глава «Торжок»)423 или размышления о хорошем воспитании, которые по форме напоминают древнерусские поучения и применяются здесь при напутствии молодым дворянам, отправляющимся на государственную службу, их отцом (глава «Крестцы»). В этом отрывке видно влияние изучения Радищевым просветительских принципов воспитания Джона Локка (1632–1704) и Руссо424.
К другому жанру относятся и документы, которые, согласно повествователю от первого лица, случайно попали в его руки. Среди них проекты в будущем об отмене крепостного права (глава «Хотилов») и Табели о рангах, на которую Радищев возлагает вину за нарушения государственных чиновников (глава «Выдропуск»).