Страница 13 из 69
Веротерпимость к неправославным конфессиям была – согласно «Наказу» Екатерины – непременным условием для поддержания «спокойства и безопасности подданных» в многонациональной империи, где проживали приверженцы различных религий126. Эта линия была реализована в конфессиональной политике127. Многообразие религий как проблема безопасности решалась, таким образом, в светской, а не богословской перспективе128. Терпимость к неправославным религиям означала, что не должно быть миссионерства, запретов конфессий или обвинений в ереси129. «Учреждения для управления губерниями» (1775) закладывали основы для «общей тишины и безопасности», «снабдевая разными выгодами частное и личное состояние и пребывание, в недрах Государства живущих разного рода и поколения людей»130. Управа благочиния получала указание сохранять «между всеми в городе живущими, хотя различных вер, доброе гражданское согласие, мир и тишину»131. Постоянные увещевания губернаторам свидетельствуют, однако, каким непростым делом было поддерживать указания о «покое и безопасности» в качестве высшего приоритета в обращении с разнообразным в этноконфессиональном отношении населением132.
При этом политика в отношении отдельных религиозных организаций руководствовалась светскими, а не религиозными соображениями. Она определялась вкладом этих организаций в пользу государства и возможностью контроля над ними. В 1772 году, после первого раздела Речи Посполитой, императрица провозгласила свободу в отправлении культа и гарантию правовой защиты собственности в том числе для всех своих новых подданных, прямо называя и «еврейские общества»133. Приверженцам лютеранской религии во включенном в состав империи в 1795 году герцогстве Курляндия и Семигалия императрица тоже гарантировала «спокойную принадлежность всех церквей»134.
Вторым принципом религиозной политики стала бо́льшая осторожность и сдержанность при выдвижении обвинений в колдовстве или ереси. Как писала Екатерина II в «Наказе»: «Обвинение в сих двух преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан»135. Со вступлением в силу в 1782 году «Устава благочиния» впредь преследование по закону за богохульство и колдовство осуществляли полицейские инстанции и светские суды. Они охраняли «мир и тишину Православныя Святыя церкви»136.
«Спокойствие и безопасность» в империи правительство противопоставляло «безпокойствам», которые, к примеру, продолжались в Речи Посполитой137. Поддержка «диссидентов», то есть некатолического населения этого государства, демонстрировала притязания императрицы обеспечивать защиту и иностранным подданным138. При аннексии и присоединении новых территорий губернаторам давались специальные указания о необходимости позаботиться о том, чтобы на вновь обретенных землях установились «порядок, тишина и спокойствие»139. Обещания мира, спокойствия, защиты безопасности личности и собственности жителям новоприсоединенных провинций представляли собой предложение интеграции. В этом контексте следовали заявления о гарантиях свободы отправления культов, а также «сохранения в безопасности как личной, так и имущественной»140. Условием к тому были принесение новыми подданными присяги на верность и их «жизнь в тишине и спокойствии», то есть лояльное принятие ими новой власти141. Вопрос о неприкосновенности личности и имущества в этом имперском контексте оказывался вне сословных рамок, что было важным отличием от основной территории империи, где подобными привилегиями обладали лишь дворянство и часть городского населения.
Угрозы установленному порядку определялись в основном в рамках общего представления о «спокойствии». В центре внимания были не покушения на безопасность, а нарушение спокойствия, восстановление которого было обязанностью властей. Опасность нередко персонализировалась в выражении «нарушители общего покоя». Таковые угрожали порядку в целом, так как ставили под сомнение спокойствие и согласие в отношениях между правителем и его подданными. Такое отношение к угрозам порядку как к «нарушениям», которые следует устранить, соответствовало домодерным учениям о полиции142. В соответствии с ними «нарушения» касались не сферы безопасности, но затрагивали всеобщее спокойствие – результат порядка. В этой системе поддержания порядка обвинения в оскорблении императорского величества количественно доминировали в повседневной практике полицейских процедур вплоть до конца XVIII века143.
Главным условием достижения спокойствия и безопасности было повиновение подданных. Цитируя Томаса Линденбергера: «Покоем называли в первую очередь поведение тех, кто был исключен из практики управления»144. Угроза и нарушение «покоя и безопасности» являлись составом преступления. «Кто мутит народное спокойство», тому полагались кары и изоляция от общества145. Вновь созданные учреждения – земельные суды, полицейские управы – должны были «приводить к повиновению нарушителя общего, частного и собственного своего покоя и блаженства»146. Устав Благочиния 1782 года причислял к категории «преступления против народной тишины» помимо прочего «сходбища подозрительныя» и «письма угрозительныя»147. «Нарушитель покоя» – единственный пример употребления во фразе, который приводился в «Словаре Академии Российской» конца XVIII века для слова «покой»148.