Лепестки Любви

Глава 2. Взрыв

Три года спустя.

Я очнулась от боли. Спина, ноги, руки, болело все.

Ощущение, будто по мне проехался асфальтоукладчик.

Пока мозг пытался вспомнить случившееся, я пошевелила пальцами. Согнулись.

Не сломаны.

Я выдохнула, уже хорошо.

Медленно приподнялась на локтях.

Вокруг был полный хаос: опрокинутые шкафы, разлетевшиеся вещи, разбитые заготовки артефактов. Мастерская выглядела будто после стихийного бедствия. По стенам — глубокие борозды, словно внутри билось не заклинание, а стая злых духов.

Щелк!

Мозг наконец-то заработал, и я вспомнила.

Губы задрожали.

Проект. Тот самый, который я готовила три года. Прорыв в артефакторике, позволяющий вызвать мобильный защитный купол, буквально за считанные секунды, наш с Учителем проект, который заморозился после его смерти. Который я хотела доделать, несмотря ни на что после ухода Намджина.

Провал… Взрыв. Все рухнуло!

Как еще я сама выжила?

На полу выжженное пятно - туда отлетел почти готовый артефакт прежде, чем взорваться. Три года жизни, восстановления наработок, рисования схем, подбор материалов.

Демоны! Все это...!

Я выдохнула. Медленно. Сквозь зубы.

— Дура.

Голос хриплый. Язык едва ворочался - распух, будто я не пила сутки. Хотя… я не знаю, сколько я провалялась здесь в отключке. Хорошо, что автоматически сработала другая моя разработка — противопожарный артефакт, — иначе задохнулась бы. И превратилась в пепел вместе с мастерской.

Попыталась встать. Пол под ладонями ранил осколками, обуви на ногах нет — слетела при взрыве. Больно.

Подобрала с пола осколок зеркала. Красотка. Черные волосы всклочены. На белой коже разводы сажи. На левой щеке саднит царапина. Кровь уже остановилась, появившаяся корочка противно чешется.

Телефон нашелся под обломками стула. Экран треснул, но работает.

Ноль пропущенных. Ноль сообщений. Никому не нужна. Вот вам и слава самого юного мастера артефактов столетия. Впрочем, мать и сестра скорее просто еще не в курсе, иначе добавилась бы ещё головная боль.

Я усмехнулась. В этой жизни ты ценен ровно до тех пор, пока создаёшь, приносишь семье славу или деньги. Когда ломаешься — ты просто исчезаешь.

В углу нашлось пальто, которое я бросила впопыхах, чтобы скорее приступить к финальной части работы. Оно тоже пропахло гарью, как и все остальное в этом месте. Я натянула его прямо на грязную рабочую форму — и вышла на улицу.

Весна ударила в лицо не теплом.

Запах сырости, тучи, надвигающиеся, как темная стена, и обещающие ливень. Плевать.

Сквозь сырость и серость чувствовался сладковатый цветочный аромат. Сакура. Сезон цветения…

Я не могла больше находиться в мастерской, где всё пахло моим провалом, которую надо было снова восстанавливать.

И не могла идти домой — в пустую квартиру, где меня ждало только чувство одиночества и собственной ничтожности. Мой бывший был прав - я неудачница.

В круглосуточном магазине не было посетителей, я зашла туда по пути взять бутылку соджу. Хотелось забыться, взгляд продавщицы ожег жалостью (и легким пренебрежением. Боже, Хан Сора... Не думай об этом).

Парк встретил тишиной.

Куда я ещё могла пойти? Ноги сами почему то привели меня сюда.

Деревья набирали цвет. Бело-розовые бутоны лепестков нависали над аллеями. Где-то вдалеке играли дети, но окружающие звуки доносились глухо, как сквозь слой ваты.

Я села на первую попавшуюся скамейку, откупорила бутылку. Сделала глоток.

Соджу обожгло горло, растеклось теплом по груди. Я откинулась на спинку и закрыла глаза.

В голове крутились обрывки воспоминаний. Схема артефакта, которую я перечертила раз семнадцать. Момент взрыва — грохот, свет, ударная волна, и я лечу спиной в стену. И пустота после.

Мне бы в больничку, провериться, а не соджу распивать. Хотя какая разница. Уже ничего не имеет смысла.

Три года работы.

Небо стало совсем темным, парк - пустынным.

Первая капля упала на лоб. Вторая на безвольно лежащую руку. Я открыла глаза.

Дождь.

Летящий плотной стеной капель. Прохладная вода потекла по щекам, забралась за ворот пальто, вызывая табун мурашек. Волосы прилипли ко лбу, щекам. Словно я не человек, а мокрая дворовая кошка. Ветер безжалостно налетел, распахивая полы пальто, пробирая до костей.

Холодно.

И плевать.

Плевать на дождь. На взрыв. На три года работы, которые превратились в гору мусора.

Я опустила голову, позволяя воде стекать по волосам. Пусть...

Хорошо, что дождь — никто не поймёт, мокрые щёки от воды или от слёз. Я закусила губу, чтобы не разрыдаться, окончательно погрузившись в чувство собственной никчемности.

Я не слышала шагов.

Просто в какой-то момент краем глаза заметила движение. Мужчина в длинном сером пальто шел по аллее. В руке классический чёрный зонт.

Он не смотрел на меня. Шел по своим делам, обходил лужи.

Он почти поравнялся со скамейкой. И вдруг остановился.

Я не подняла головы. Может, у него шнурок развязался. Может, в телефон смотрит. Не моё дело.

Просто проходи мимо, как остальные люди.

Потом услышала тихий звук. Металлический щелчок.

Я подняла глаза.

Он достал из сумки второй зонт. Старый, сложенный, с потёртой ручкой. И положил его на скамейку. Рядом со мной. Не протянул. Просто положил.

— Мне он не нужен, — сказал он.

Голос спокойный. Ровный.

И пошел дальше.

Не оглядываясь.

Я опустила взгляд на зонт. Что за неожиданный акт альтруизма? Или я выгляжу настолько жалкой что мне уже делают подачки?

Зонт нелепый. Ярко-синий. Выцветший на сгибах. С погнутой спицей. Такой не жалко потерять.

Я не взяла его, отдавшись на милость непогоде.

Просто сидела под дождём и смотрела. Синее пятно на серой скамейке.

Прошла минута. Другая.

Дождь усилился. Вода стекала по шее, по рукам. Я уже насквозь мокрая, одежда противно липла. Холод добрался до костей.

Если не хочу умереть от переохлаждения, надо идти.

Взяла зонт, раскрыла.

Каркас жалобно скрипнул. Одна спица торчла вбок, натягивая ткань нелепым пузырём.

Я смотрела на кривой зонт. Потом на мокрую аллею, по которой ушёл мужчина.

И усмехнулась.

Даже зонт, который мне дали, оказался сломанным.

Это настолько абсурдно. И настолько точно вписывается в мой сегодняшний день. Смех вырывался сам — хриплый, нервный, почти истеричный. Я зажала рот ладонью, но плечи всё равно тряслись.