Страница 18 из 133
Думай, Кольт. Если бы ты был Дорианом и хотел наказать Денвер Люкс, тебе понадобилось бы уединение, по крайней мере до тех пор, пока ты не сможешь ее вывезти. Тебе понадобился бы номер на этаже, где не живут другие люди.
А Дориан — богатенький сынок. Он кичится своим богатством — всегда кичился. По слухам, он навлек на себя гнев ДеЛюкс, потому что был в «Пульсе», пытаясь выкупить заведение у нее.
Если Дориан где-то и есть, то в пентхаусе.
Дверь на лестничную клетку с грохотом ударяется о стену, когда я распахиваю ее и взлетаю по ступеням, перепрыгивая через три. Адреналин заливает мою систему, и хотя я знаю, зачем это делаю, последствия грызут меня где-то на задворках сознания.
Я прошел путь от раздумий об убийстве Денвер до ее спасения.
Я тяжело дышу, преодолевая каждый лестничный пролет, и наконец достигаю этажа пентхауса. Мои плечи вздымаются и опускаются от учащенного дыхания, и пока я иду по роскошному коридору мимо букетов цветов и дорогих предметов искусства, включается электричество.
И я слышу крик Денвер.
Не крик страха. Ярости.
Я прижимаюсь спиной к стене рядом с дверью пентхауса и стучу костяшками, прежде чем достать нож. Это был подарок от Уайлдера, восьмидюймовое лезвие, видавшее виды, кое-где зазубренные края обломились о тела за эти годы, но я к нему привязан. Сейчас он чист.
Ненадолго.
Кто-то выкрикивает приказ, шаги приближаются. Дверь открывается, я разворачиваюсь и хватаю стоящего передо мной мужчину за воротник. Я дергаю его на себя и вонзаю лезвие ему в горло, теплая кровь заливает мои костяшки, и я крепко держу его, пятясь в комнату.
У меня есть несколько секунд, чтобы осмотреть люкс, пока я пинком закрываю дверь за собой. Там есть гостиная, которая сейчас заполнена четырьмя людьми Дориана, а в дальнем конце комнаты — двустворчатые двери. Справа — небольшой бар, слева — еще одна дверь.
Кто-то кричит, и пули, летящие в мою сторону, вонзаются в спину умирающего человека, которого я держу. Я использую его как щит, убирая нож в кобуру, достаю собственный пистолет и открываю ответный огонь. Две пули попадают в мужчину у бара, он ударяется спиной о зеркальные полки, бутылки и стаканы разбиваются и падают на пол. Я наклоняю голову в сторону и пригибаюсь, когда мимо меня пролетают пули — из пистолета Джейка. Я стреляю, его голова дергается назад от удара пули, на лбу расцветает красное пятно, прежде чем он падает на журнальный столик.
Еще крики.
Но на этот раз не Денвер.
Это мужчина.
Я укладываю еще двоих, появившихся из комнаты слева, и перезаряжаюсь, направляясь к тому, что, как я полагаю, является двустворчатой дверью в спальню. Мужчина внутри продолжает кричать, и я дергаю за ручку. Она не поддается, и я дважды стреляю в замок, прежде чем выбить дверь пинком.
Кровь заливает комнату, оформленную в цвете слоновой кости.
Дориан в углу, руки прижаты ко рту, он кричит в ладони, ритмично и панически ударяясь лбом о стену. Ковер у его ног залит кровью, и мой взгляд мечется к женщине на кровати, с иглой в руке.
С окровавленным ртом, с руками, связанными за спиной, лежит Денвер. Бретельки ее платья спущены, но она все еще прикрыта. Ее губы приоткрыты, слюна и кровь стекают по подбородку.
— Денвер, — я опускаюсь на колени на кровать, слегка хлопая ее по щекам, прежде чем осторожно вытащить иглу. Она пытается сфокусировать на мне взгляд, медленно моргает и что-то шепчет, прежде чем потерять сознание. Я перевожу взгляд на Дориана. Он скулит, руки все еще прижаты ко рту. — Что, блядь, ты ей дал?
Дверь за моей спиной с грохотом распахивается, и я слышу Тафа раньше, чем вижу его, — должно быть, он осматривает комнату с таким же ужасом, как и я. Алистер, вероятно, позвонил ему, как только отключились телефоны.
У Дориана широко раскрыты глаза, по щекам текут слезы, и я навожу на него пистолет.
— Скажи мне, что ты, блядь, ей дал!
— Кольт, — шепчет Таф, не отрывая взгляда от пола. — Он не может тебе сказать.
Я уже собираюсь спросить почему, когда наклоняюсь и вижу кусок окровавленной плоти на полу. Я перевожу взгляд на Дориана, его бледное, залитое кровью лицо, а затем на Денвер, ее губы, пропитанные красным.
Она вырвала язык прямо из его рта.
Спустя одно сообщение Рейнджер стучится в пентхаус, но звук больше похож на глухой удар. Таф встает у входа, вытянув руку с пистолетом, готовый стрелять, если эта встреча пойдет не по плану.
Когда я открываю дверь, ствол пистолета Рейнджера заполняет мое поле зрения. Я не безоружен, но мое оружие в кобуре, потому что он не убьет меня, пока не узнает, где Денвер, — и, судя по тому, как сжаты его челюсти и как он держит пистолет, он это тоже понимает.
Он скрывает удивление, когда я уверенно отступаю, впуская его в комнату. С ним Джей-Джей, его светло-голубые глаза сужаются, глядя на меня, а затем переводятся на Тафа. Таф скалится ему и подмигивает.
Рейнджер впивается в меня своим яростным взглядом.
— Ты.
— Я, — говорю я. Его внимание на долю секунды переключается на мои предплечья. Я закатал рукава до локтей, и в его выражении проскальзывает узнавание. Он точно знает, кто я такой. — Опусти пистолет, Рейнджер. Я пришел не драться.
— Где моя, блядь, жена? — выплевывает он.
— Спит.
Ярость вспыхивает на его лице.
— Подробнее. Прежде чем я оторву этому парню руку и забью тебя ею до смерти.
Таф выглядит слегка позабавленным этой угрозой, но остается на месте.
— Здесь был сын Паука, — объясняю я. — Он забрал Денвер. — Что-то неожиданное вспыхивает в адском огне глаз Рейнджера — страх. Страх, который я хорошо знаю и которым не стану пользоваться. — Он не успел... — Часть меня хочет приукрасить то, что я видел, но Рейнджер кажется тем, кто использует правду как топливо для своего огня. — Она лежала на кровати. Бретельки платья были спущены, но она не была раздета. Он вколол ей что-то, а потом, должно быть, поцеловал ее. Она откусила ему язык.
Свет отражается в его глазах, и он молчит, словно ждет, что я признаюсь во лжи или добавлю еще больше ужаса к этой истории.
— Где она?
Я киваю на дверь спальни, и он отодвигает Тафа плечом, чтобы пройти к ней. Я следую за ним и наблюдаю из дверного проема, как самый могущественный человек в Сан-Франциско опускается на колени.
Лев склоняется перед оленем, бесстрашное существо идет против своей природы, чтобы поклониться чему-то слишком драгоценному для этого мира. Это настолько поразительное зрелище, что я ничего не говорю.