Беглецы

Логически я понимаю, что не обязана этого делать. Тем не менее, я оборачиваюсь и смотрю. Сайлас ускоряет темп, прорабатывая каждый дюйм его возбужденного члена от основания до головки. Я крепко сжимаю бедра, мое нижнее белье намокает к тому времени, как сперма извергается из члена, обрызгивая грудь Тейта и стекая по кулаку Сайласа.

Тейт хватается руками за спинку дивана и откидывает голову назад, постанывая, пока Сайлас выдавливает из него сперму.

Как только он заканчивает, Тейт снимает рубашку, вытирается ею дочиста, прежде чем поправить брюки и подойти ко мне. Он раздвигает мои ноги, прежде чем сесть между ними.

— Мы больше не играем, — говорит он, проводя рукой по внутренней стороне моего бедра. — Ты можешь сказать мне остановиться, если хочешь.

Сердце колотится, я ничего не говорю, но позволяю своим ногам раздвинуться шире. Он зацепляет пальцами мои трусики и оттягивает их в сторону.

— Черт возьми, Ноа, — говорит он, проводя пальцами вверх и вниз по моей влажной щели, прежде чем погрузить два пальца внутрь меня. — Ты вся мокрая.

— Черт! — выдыхаю я.

— Какая красивая киска, — говорит он, медленно двигая пальцами во мне. — Правда, Сайлас?

— Мммм.

Мои щеки краснеют, дыхание становится прерывистым. Я чуть не забыла про него, смотрю через плечо Тейта и вижу, что Сайлас лежит на спине, поглаживая свой член рукой, пока наблюдает.

Черт. Черт, это так извращенно.

Так почему же это так приятно?

Большой палец Тейта находит мой клитор, и мои ноги дрожат. Звук, который вырывается из меня... черт, мне стыдно. Я не ожидала этого.

Это слишком. Я пытаюсь сжать ноги, но рука Тейта останавливает меня.

— Шшш, все в порядке, — говорит он. Его свободная рука скользит по моей груди и поднимается к шее, большой палец снова потирает то место за ухом. — Просто расслабься. Позволь мне позаботиться о тебе.

Я киваю и закрываю глаза, пока он продолжает трахать меня пальцами. Затем его губы прижимаются к моим, целуя меня.

Это лучше, чем все те моменты, которые я представляла себе в голове. Слишком отчаянно я отвечаю на его поцелуй, обнимая его за талию, когда его язык скользит по моим губам. Я втягиваю его нижнюю губу в рот, наконец-то понимая, каково это – чувствовать эти кольца в губах между зубами, я так много раз об этом думала.

И тут до меня доходит – мы переходим черту. Я целую брата-близнеца своей лучшей подруги. Это плохо.

Я заглушаю стон в его губах, когда он сгибает пальцы внутри меня, и тогда я не могу думать. Мой разум затуманивается, когда оргазм нарастает, пока не пронзает меня насквозь. Я впиваюсь ногтями в спину Тейта, когда все мое тело содрогается, заглушая стон его губами. Его пальцы продолжают погружаться в меня, пока я не превращаюсь в перевозбужденное, мокрое, дрожащее месиво.

— Хорошая девочка, — говорит он. — Ты сегодня так хорошо себя показала. — Он подносит пальцы к губам и облизывает их дочиста. — Ты хороша на вкус.

Мое лицо вспыхивает от смущения.

— Тейт...

— Тут нечего стыдиться. Позволь мне задать тебе вопрос.

— Эм... ладно, — говорю я, все еще задыхаясь.

— Ты сказала Сайласу, что знаешь, что делать своим ртом.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Вот в чем вопрос, Ноа.

Я медленно киваю.

— Думаю, тебе стоит показать ему, — говорит Тейт. — Думаю, он будет благодарен за твою помощь.

Я бросаю взгляд на Сайласа, все еще поглаживающего свой член на другом диване, и тяжело сглатываю, прежде чем ответить.

— Хорошо.

Тейт приподнимается, чтобы я могла выбраться из-под него.

— О, и Ноа? — добавляет Тейт. — Нам нравится, когда ты ползаешь.

Я быстро сажусь в кровати, хватая ртом воздух.

Прошел год. Прошел целый год, а я все еще беспокоюсь, что каждый раз, когда я закрываю глаза, меня преследуют воспоминания о том лете, пока я не открою их снова. Если бы я знала, что они разрушат меня так окончательно – что даже воспоминания о боли кажутся лучше, чем то, что кто-либо другой заставил меня почувствовать с тех пор, – я бы никогда не позволила этому случиться.

Но я не знала ничего лучшего. Когда ты того не знаешь, токсичность может ощущаться как страсть. По крайней мере, она громкая. По крайней мере, это лучше, чем ничего.

После недели полных ненависти сообщений Мия больше со мной не разговаривала и заблокировала меня во всех социальных сетях. Она отправила мне последнее сообщение, чтобы еще раз повторить, что она думает обо мне и что я умерла для нее, прежде чем исчезнуть.

И я сделала то, о чем она просила. Я держалась подальше. Я позаботилась о том, чтобы ей больше никогда не приходилось видеть меня, хотя мне было невыносимо больно, и я действительно, чертовски нуждалась в подруге.

Через несколько дней я ответила взаимностью, заблокировав Тейта и Сайласа.

Я должна была отпустить их всех, я думала, что если сделаю это, то смогу двигаться дальше. Сайлас некоторое время писал мне, и это было мило, но он хотел, чтобы у нас троих все вернулось на круги своя. Мы разговаривали, и он говорил мне, как сильно хочет меня увидеть и как сильно Тейт скучал по мне.

Когда Тейт писал мне, это было не так приятно. Он говорил мне, чтобы я перестала об этом думать, что это не такая уж большая проблема, и что мне нужно перестать вести себя по-детски.

И с тех пор я чувствую себя одинокой – очень одинокой. Я завела новых друзей, я больше не сижу в углу в школе и на вечеринках, мои занятия в Холбридже были сложными и интересными, но все равно ничего не помогает. У меня такое чувство, будто я хожу с зияющей дырой в центре груди – голодной, темной пустотой, отчаянно пытающейся снова стать целой, но, кажется, ничто не может насытить ее.

Я удивлена, что никто этого не замечает – я имею в виду дыру. Конечно, некоторые дни намного хуже других, но она всегда там. Никто не останавливается, чтобы указать на нее, никто не отводит меня в сторону в школе и не говорит:

— Боже мой, Ноа. Что это такое, и почему я вижу сквозь тебя?

И поэтому я никогда не говорю:

— Ах, это? Это место, куда раньше уходили все вещи, которые делали меня собой, но я потеряла их и не знаю, как вернуть их.

Потому что никто меня по-настоящему не знает. Не могу сказать, что он меня не предупреждал.

И все стало намного хуже с тех пор, как в июле похоронили Мию, всего через два месяца после смерти их матери.