Беглецы

ГЛАВА 27

МИР

Ноа

два года спустя.

— А если вот так?

— Это прекрасно.

— Ты уверена, что не будешь злиться на меня? Они будут совсем короткие.

— Я же сказала, что все нормально, Тейт. Просто стриги.

— Хорошо...

Он крепко сжимает мои волосы в кулаке и перерезает их кухонными ножницами.

— Ну вот, — говорит Тейт. — Готово. — Он бросает копну темно-каштановых волос в маленькое ведро для мусора под раковиной в ванной.

Я встряхиваю свои волосы длиной до подбородка перед зеркалом. Спереди, у кончиков, еще осталось немного коричневого, но впервые за много лет они снова стали светлыми. Мои щеки снова полные, под глазами нет мешков. К моему лицу вернулся румянец. Веснушки, которые я столько лет скрывала под макияжем, теперь на виду – они стали более выраженными и многочисленными, чем когда-либо, благодаря лету, проведённому на свежем воздухе. Не то чтобы становится особенно жарко, но при примерно двадцати часах солнечного света дни становятся длинными, а солнце на этой широте может быть очень жарким.

Впервые за много лет я смотрю на свое отражение, и девушка, смотрящая на меня в ответ, мне знакома.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

— Хорошо, — говорю я ему. — Я чувствую себя действительно хорошо.

— Ты хорошо выглядишь. Ты выглядишь счастливой.

Я обнимаю его за шею.

— Я счастлива, — говорю я, прежде чем поцеловать его. — Твои волосы теперь длиннее моих.

— Ты и меня хочешь подстричь? — спрашивает он.

— Ни за что. Никогда.

— Да, не думаю, что

никогда

подойдет мне.

— Но мне подходит. — Я легонько глажу его по лицу, прежде чем выйти из ванной.

Я надеваю обувь и выхожу за дверь, обходя дом сбоку, чтобы выйти на задний двор.

Мое уютное местечко.

У меня есть сад приличных размеров, где растут корнеплоды и листовые овощи, две курицы в курятнике и даже погреб, который мы построили сами и где храним домашние ягодные вина и виски, выращиваем грибы и готовим другие лекарственные средства для нашего общества.

В некотором смысле я все-таки выросла и стала сумасшедшим ученым. И я

действительно

повзрослела – я больше не застряла в восемнадцатилетнем возрасте, и меня не беспокоят кошмары. Иногда мне снится Мия, и это всегда приятно. Иногда это приносит облегчение, и я просыпаюсь с благодарностью за то, что мое подсознание все еще помнит ее лицо.

Я едва помню лицо своей мамы.

— Я могу достать это для тебя, — говорит Тейт, когда я открываю дверь в погреб.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Я знаю, что не нужна, — отвечает он, но все равно открывает другую дверь.

Я слегка улыбаюсь, прежде чем спуститься по лестнице. Забавно, я и раньше знала, что не была здорова, но на самом деле понятия не имела, насколько я была слаба и какую сильную боль испытывала, пока не поняла, что больше ее не чувствую. Я сильнее, чем, когда-либо.

Около года назад у меня наконец-то возобновились месячные. Я отслеживаю свой цикл естественным образом и держусь подальше от Сайласа несколько дней в месяце. Я не говорю «никогда», но я абсолютно точно говорю «не сейчас», и он говорит, что уважает это, но также признает, что слишком долго был одержим идеей зачать ребенка, чтобы ему можно было доверять в данный момент.

Я понимаю, что в этом есть что-то, что должно было бы меня чертовски пугать, и, наверное, так бы и было, будь это кто-то другой, но только не он. По какой-то причине, когда это произносит парень, убивший мою маму, и заставивший меня заняться каннибализмом, это звучит мило.

Как мои вина. Как и все остальное, что он говорит.

Моя лодыжка все еще беспокоит меня, когда атмосферное давление высокое, а сегодня оно высокое. Я разминаю ее, когда спускаюсь по лестнице.

Погреб небольшой и достаточно глубокий, чтобы Сайлас мог стоять, не пригибаясь. Я провожу пальцами по зеленым стеклянным бутылкам, выстроившимся на полках, останавливаясь, когда нахожу одно из своих ежевичных вин.

— Эй, принеси и мне такую же.

Я хмурюсь.

— Ты не можешь стать злым! — кричу я с лестницы. — В прошлый раз, когда ты пил вино, ты стал злым.

— Я не собираюсь становиться злым.

Вздохнув, я беру две бутылки и поднимаюсь обратно по лестнице.

— Вот, — говорю я, протягивая ему бутылку. — Только не говори, что я тебе никогда ничего не давала.

— Ну, я бы никогда так не сказал.

— Спасибо.

— Ты вызываешь у меня головную боль… регулярно. И сильную тревогу тоже. В прошлом ты способствовала моему самоненавистничеству и сильному нервному срыву.

Я усмехаюсь.

— Ладно, тогда беру свои слова обратно. Нет, спасибо тебе за все это.

— В основном, я шучу. — Он хватает меня за то, что осталось от моих волос, и притягивает к себе. — Ты же знаешь, я люблю тебя.

Он целует меня в щеку и обнимает за талию.

— Да, я знаю.

Мы возвращаемся с вином в дом, оставляя входную дверь открытой, чтобы прохладный летний ветерок наполнял пространство. Тейт включает радио и садится на диван.

За последний год он очень увлекся передачами на AM-радио. И хотя он уже привык к этому, ему по-прежнему не нравится тишина и сидеть на месте. Интересно, о чем он думает в эти дни, когда вокруг становится тихо, но если его что-то беспокоит, он нам об этом не говорит. И если его все еще преследуют воспоминания, он этого не показывает.

Я сажусь на пол между его ног и пью из своей бутылки вина.

— Сайлас уже должен был вернуться.

— Ты всегда так делаешь. Сайлас – последний человек, о котором тебе нужно беспокоиться.

— Ну, вы единственные, о ком я действительно забочусь. Зачем мне беспокоиться в первую очередь о ком-то другом?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — говорит он, расчесывая пальцами мои волосы. — Не о чем беспокоиться.

— Может, у меня проблемы с одиночеством.

— Может, тебе нужно сократить потребление вина, — говорит Тейт. — Тебе нужно расслабиться. Почему бы тебе не сесть ко мне на колени?

Я делаю еще один глоток из бутылки и ставлю ее на кофейный столик.

— Почему бы тебе не спуститься сюда и не заставить меня?

Я улыбаюсь, ожидая, и когда чувствую, как он шевелится, быстро отползаю на четвереньках. Я вскрикиваю, когда он хватает меня за лодыжку и тянет на пол. Он забирается на меня, прижимая мои бедра к полу коленями, и стягивает майку через голову, обнажая мою грудь.