Муаллим

Пожилой мужчина быстро скрылся за дверью своей спальни, откуда начало доноситься шебуршение. Максим тем временем одел на ноги белые кроссовки, вышел из квартиры и неспеша спустился по лестнице на первый этаж. Оказавшись на улице, Максим намеревался выйти из тени под солнечные лучи, но внезапно дорогу ему преградил высокий худощавый человек.

— Здравствуй, Максуд, — по-русски сказал мужчина.

Максиму даже не понадобилось поднимать глаз и смотреть на его лицо. За прошедшие годы тонкий голос Равшана ничуть не изменился.

— Да что за день-то такой, — демонстративно глядя в сторону, посетовал Максим. — Стоит раз в сто лет приехать домой — и тут же натыкаешься на какого-нибудь упыря.

Он попытался обойти Равшана.

— Постой.

— Не хочу.

— Да погоди секунду!

— Зачем? — резко обернулся Максим. Он почувствовал, как от этой неожиданной встречи старые раны его души снова начали кровоточить. — Чтобы дождаться твоих дружков из кишлаков, которые побьют меня? Или чтоб ты как следует прицелился для броска камнем мне в голову?

— Чтобы я мог попросить прощения! — то ли с раздражением, то ли с мольбой громко сказал Равшан.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга. Максим испытующе, а его визави — с растерянностью.

— Ну валяй, — безразлично сказал Максим.

Равшан начал не сразу. Ему как будто понадобилась толика времени, чтобы собраться с духом.

— Я сожалею о своих поступках, — слова давались ему с явным трудом, — о том горе и страданиях, что причинил тебе. Для содеянного мной зла едва ли может быть хоть какое-то оправдание, да и ни к чему пытаться найти его. Ведь на самом деле я просто оказался жестоким и бессердечным глупцом, ослепленным дурными речами проклятых паршивых шайтанов, который и сам не заметил, как стал точно таким же шайтаном.

Максим намеревался привычно вставить острую грубую фразу, оборвав на этом исповедь Равшана, и пойти прочь, но в последний миг осекся, заметил в уголках глаз мужчины блестящие, едва уловимые капли слез.

— Не знаю, будет ли это для тебя хоть что-то значить, но уже двадцать лет совесть не дает мне покоя, — продолжал Равшан. — С тех пор, как окончательно осознал, что натворил, я постоянно чувствую вину в душе. Поверь, для меня не проходит ни дня без раскаяний в содеянном.

Всё это время я безуспешно пытался тебя найти — смотрел в интернете, в социальных сетях. И вот, спустя годы, Аллах услышал мои чаяния, смилостивился и свел нас вместе.

Равшан ненадолго замолчал.

— Множество раз я воображал нашу встречу и как скажу тебе эти слова, — он стыдливо опустил голову, но через мгновение снова поднял взгляд на Максима. — Я виноват, навсегда останусь виноватым и даже не смею надеяться на прощение. Но теперь ты знаешь, что я до сих пор несу в душе наказание за содеянное зло. И пусть это станет для тебя хотя бы небольшим утешением.

Мужчины замерли друг напротив друга в напряженных позах. Равшан терпеливо ждал ответа. Неважно какого — потока оскорблений, обвинений или прощения. Главное — не безразличия.

Но Максим не знал, что ответить.

Из небольшой улочки, проходившей между домом и стеной соседнего здания, начали доноситься звуки шагов и негромкие разговоры. Вскоре оттуда появились невысокая светловолосая женщина, которая вела за руку неуверенно переставлявшего ноги мальчугана в светлой панамке.

— Милый, мы вернулись, — на чистом русском языке женщина обратилась к Равшану и тут же с некоторым подозрением покосилась на Максима. Дамское сердце было не обмануть: она моментально распознала ожесточение, с которым незнакомец смотрел на её возлюбленного.

— Иди домой, Маша, — ответил Равшан, — я сейчас договорю и подойду.

Маша, все также держа ребенка за руку, кивнула и через секунду они скрылись в темноте подъезда.

— Жена? — сухо спросил Максим.

— Да, — ответил Равшан. — И младший сын.

— А всего сколько детей?

— Трое. Старший уже взрослый, остался жить в Худжанде. А мы вчетвером недавно переехали сюда.

В разговоре снова повисла тяжелая, напряженная пауза. Максим смерил собеседника взглядом, словно пытался по одному лишь внешнему виду понять, насколько искренней была исповедь Равшана в собственных прегрешениях.

По прошествии стольких лет Максим оказался уже не в силах простить своего некогда лучшего друга за содеянное. Боль и гнев навсегда вросли в душу Максима, став её частичками, как стеклышки в мозаичном витраже. И все же принесенным покаянием и двадцатью годами, прожитыми в душевных муках, Равшан сполна отплатил за совершенные в детстве проступки.

Максим не мог даровать ему прощение — для этого было уже слишком поздно. Но он мог дать Равшану кое-что иное.

Упокоение для угрызений его совести.

— Другом для меня ты больше не станешь, — холодно, но беззлобно сказал Максим. — Но и обиды на тебя я не держу. Ступай с миром.

— Спасибо, Максуд, — Равшан приложил руку к сердцу. — Эти слова многое значат.

— Удачи тебе, Скелет, — бросил Максим и, не дожидаясь ответа, направился в сторону подъезда, в дверях которого показалась фигура отца.

— И тебе, Беляш, — произнес ему вслед Равшан.