Архитектор Миров

— Да что ты, Сумрак? Ты просто закис в этой глуши. Поехали со мной завтра к нам. Дети тебе будут рады. Надюшка тебя откормит.

«Сумрак» — такое прозвище приклеилось к Матвею в армии. Сослуживцы его считали странным. Сначала думали, что он скромен и труслив. Потом, что он угодлив начальству. А потом, в момент конфликтной ситуации, решили больше его никогда не провоцировать. Когда другие ныли, что им трудно, Матвей не ныл. Он просто выполнял поставленную задачу. Моментами и ему было нелегко, но он не скулил, не краснел от натуги и не синел от усталости. Надо в наряд — он в наряде. Надо в штаб, сделать кучу работы — значит надо. Надо устав знать как «Отче наш» — он знал. Марш-бросок — значит марш-бросок. Он бежал, надев противогаз и в полной амуниции, и после не жаловался, что командир — зверюга. Целенаправлено и без особых эмоций делал то, что должен. Он вообще не понимал смысла скулежа и жалоб своих сослуживцев. Бессмысленно скулить, если ситуация всё равно не изменится. И почему-то его выносливость и спокойствие принимали за слабость или угодливость. Он просто отличался от них. Когда пацаны говорили о том, какие «колёса» пробовали и сколько девок поимели и кто больше, Матвей их не понимал. Он не раздражался, не гневался. У него просто было своё мнение. И однажды он его высказал.

— Вы животные или люди? Вместо того, чтобы тратить своё время на саморазвитие, вы его тратите на всякую чушь?

— А ты его на что тратил? Ты бабу ж бабу не нюхал даже. Ты ж задрот! — заржал один из пацанов, и следом за ним остальные.

— Сам ты задрот. — спокойно парировал Матвей.

Он даже не обиделся. Ну смысл обижаться на тумбочку или табурет? Так же и на этих парней без интеллекта. Именно таковыми он их считал.

Парень подскочил со своего места.

— Ты чё? Чмошник. Харю тебе сломать?

— Попробуй. Если тебе твои почки не нужны. — Матвей даже не двинулся.

Как сидел на табурете, так и остался сидеть. Задира сразу растерялся. Покосился на своих товарищей, не понимая, что делать дальше, если этот странный пацан не пугается и даже, казалось бы, совершенно не взволнован происходящим. Как будто это вообще его не касается. В полусумраке казармы лицо «умника» с лёгкой улыбкой показалось агрессивным парням белой ухмыляющейся маской. Его глаза смотрели так спокойно, как смотрят на что-то неодушевлённое.

— Походу бить тебя надо, чудик. — начал заводится агрессивный парень.

Матвей даже не пошевелился, и его бледное лицо сохранило равнодушное выражение. И так совпало, что потолочные лампы мигнули. Видимо, перепады электрического напряжения. И это мигание сделало лицо Матвея более жутким. Яркие глаза на бледном лице приобрели хищное выражение. Внимательные, колкие, холодные. Лёгкая ухмылка превратилась в широкую улыбку. Не такую, которой выражают радость. Жадный оскал.

— Сумрак, блин. Да на х тебя. Тронутый. — махнул рукой задира. — Похоже, у тебя башка напрочь отбитая.

По спине забияки пробежал холодок, и он поспешил разрядить ситуацию.

— Парни, а кто со мной в карты? Сыгранём? А?

Мишка же подошёл ближе к этому странному и очень спокойному парню, посмотрел внимательно в его лицо.

— Дааа, Сумрак. Умеешь ты жути нагнать. А я — Фигаро.

Матвей взглянул на Михаила несколько заинтересованно.

— Типа Фигаро тут, Фигаро там?

— Истину глаголешь, Сумрак. — ответил Мишка и засмеялся.

— Слушай. Научишь меня так пугать хулиганов, ничего при этом не делая? Методика воздействия такая у тебя что ль? — Новый друг смотрел на Матвея с лёгкой смешинкой. В тёмно-карих глазах светились искорки — «чертовщинки».

— Да какая там методика… Просто не надо давать противнику то, что он желает получить. Вот этот двуногий обезьян что хотел? Почувствовать мой испуг, увидеть страх. Если бы я боялся, значит, его цель была бы достигнута, и тогда из испуганного человека хоть верёвки вей. — пояснил Матвей.

— Ааа, ты умны-ы-ый. Ну точно. У тя своя метода. А я справляюсь по-другому, когда наседают. — Мишка говорил быстро. Его слова были похожи на горох. Сыпались скоро, как и все его эмоции.

— Интересно, как? — с любопытством спросил Матвей, внимательно вслушиваясь в басистый голос Мишки и следя за его жестикуляцией.

Каждое своё слово Мишка подкреплял эмоциональными жестами. «Человек — вертолёт. Так и взлететь недолго, размахивая всё время руками» — мысленно с улыбкой заключил Матвей.

— Как, как… Ну ты спросил. Даю в морду, если наглеют. И вся метода. А чё смотреть, как кобенятся? — пояснил Миха.

— Нехорошо бить людей. Зачем бить, если можно обойтись без этого? Важно не вступить в драку, важно предотвратить её. — уверенно высказался Матвей.

— Ага. Ещё и по голове погладить и пальцем погрозить. — Новый друг Матвея громко засмеялся.

Так они и познакомились с Михаилом. И каким-то образом два настолько разных человека сдружились так крепко, что и после службы не разорвали дружеских отношений. Мишка не обращал внимания на странности друга. Говорил сразу за двоих и «толкал» Матвея на более активные действия. Матвей же в свою очередь снисходительно принимал всю неуёмность своего друга, никогда на него не обижался и просто иногда вздыхал, если Михаил развивал слишком бурную деятельность.

Но сны стали приходить к Матвею ещё тогда, в армии. А может и не сны. Ему казалось, что он спал, просыпался на мгновение и видел в проходе меж железных коек тёмную высокую фигуру. И засыпал снова

В очередной раз он даже сказал:

— Рядовой, марш спать!

И снова уснул.

Вот и сейчас на этой рыбалке в ночной тиши он задремал на мгновение и встрепенулся. Ему показалось, что он не на речке вообще. А сидит с этой удочкой посреди безжизненных красных песков. Песок такого цвета, как будто огромное количество красного кирпича превратили в мелкую красную пыль. Небо лилово-красного цвета. «Это небо похоже на огромный синяк» — подумал во сне Матвей. Вдалеке виднелось покорёженное ржавое колесо обозрения. Ржавая громадина. Словно из какого-то фантастического фильма про апокалипсис. Вот-вот и оно сорвётся со своего места, покатится, как в кадре кинофильма, с зубодробительным скрежетом и грохотом. Сильные порывы ветра создавали пылевую завесу. Красная пыль клубилась в воздухе, и от этого воздух вокруг казался розовым. Напротив, почти глаза в глаза, возникло лицо в противогазе. И в смотровых стёклах этого старого потёртого противогаза отражается лицо Матвея. Одновременно два лица. Ведь смотровых стекла тоже два. И эта резиновая морда глухим голосом говорит: