Страница 113 из 120
Некоторое время Генворт Нотт молчал, поджав тонкие посиневшие губы и безотрывно глядя на дочь. Он напоминал загнанного в угол зверя – слабого, но все еще гордого и дикого. Когда же его челюсти разомкнулись, он вымученно изрек:
– У тебя погасшие глаза, дочь.
Присцилла выше подняла подбородок:
– Это не помешает мне всегда побеждать.
– Побеждает тот, кто не заигрывается, – отчеканил король.
Тронный зал наполнил звонкий, заливистый смех.
– Вы, папенька, давно уже и сами заигрались! Только поглядите на себя: кряхтите, упираетесь, но едва держитесь на троне! Вот-вот соскользнете и свалитесь! – Веселье Присциллы казалось истинно зловещим. – Очень символично, если подумать! И как это не пришло мне в голову раньше?
– Ты этого не сделаешь, – процедил король и нервно дернул головой, сдерживая очередной приступ боли. – Не посмеешь.
– О, папуля, все ведь предельно просто: сделайте, как я велю, и сразу же получите мою кровь.
Тело Генворта Нотта колотила не то ярость, не то потребность в «лекарстве».
– Как ты смеешь повелевать мною, недоросль?! – взревел он, подавшись вперед.
Присцилла предупреждающе зарычала, готовая в любую секунду наброситься.
Король понимал: если сейчас же он не изменит решения, то грядут последние мгновения его жизни. Однако он не мог так позорно сломаться, да еще и перед своим собственным младшим ребенком. Поддастся на шантаж единожды – и будет шантажируем всю оставшуюся жизнь. И нужна ли ему такая жизнь, когда он, тяжело зависимый реципиент, больше не контролирует собственное тело? Стоили ли эти шесть лет возвратившейся молодости всего пережитого?
Народ Арданеи презирал его за трусость и слабоволие и был как никогда разобщен. Наследные сыновья мертвы. Все, за исключением Юстиана, хотя, возможно, и он уже отправился на тот свет стараниями Присциллы или кого-то еще…
Предатели таились повсюду. Даже родная, любимая дочь явилась не за тем, чтобы помочь, а за тем, чтобы отнять его жизнь. Генворт Нотт не мог доверять никому, даже своему главному защитнику Гессу. Чертов Гесс не раз его подводил, недоговаривал, но шутка в том, что Гесс все еще лучший среди лучших и на его место больше некого назначить.
Всего шесть лет понадобилось, чтобы все развалить и перечеркнуть былые заслуги. Некогда процветающая Арданея больше не была безопасным местом, как и королевская резиденция. И даже рассудок короля был ныне слаб как никогда. Так, может быть, молва о его безумии справедлива?
С тех самых пор, как был заключен союз с вампирами, у него не получалось править. И как бы он ни пытался предотвратить гражданскую войну, в глубине души монарх понимал: война давно началась. Кровь льется рекой, и эти потоки лишь будут множиться. Даже вампирский лорд его не уважает, лишь старается не провоцировать новые конфликты.
С трудом удерживая на резном позолоченном троне свое разваливающееся тело, Генворт Нотт впервые всерьез подумал о том, что, возможно, мировое соглашение с лордом Лероем действительно стало его фатальной ошибкой. Ведь когда разногласия непримиримы, любой союз становится зыбким и недолговечным. Даже если правильное решение могло быть найдено раньше, сейчас его попросту не существует. Раз сам король не отыскал выход из этой западни, другим едва ли под силу подобное.
Все неумолимо приближалось к бесславному концу.
– Я дала вам достаточно времени на раздумья, – в звонком голосе Присциллы чувствовалось нетерпение избалованного ребенка и угроза высшего хищника. – Так что же вы решили, папенька?
– То, что я породил чудовище…
Словно в подтверждение этих слов Присцилла со звериным ревом набросилась на отца и впилась ему в горло. Изабель зажала себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от ужаса.
Оглушающий вопль пронесся по роскошному залу, эхом отскакивая от отделанных слоновой костью стен. Генворт вцепился немощными руками в молодую вампиршу и попытался ее с себя сбросить, но тщетно. Даже в теле ребенка она была многократно сильнее. Алая кровь заливала трон, стекала на пол, резкими брызгами окропляла опоясывающие зал пилястры и портреты правителей прошлых лет, равнодушно взирающих с вековых полотен.
Тело короля вконец побелело и обмякло. Присцилле давно бы следовало остановиться, однако она продолжала жадно насыщать свое бессмертное, ловкое тело.
Наблюдая за кошмарной расправой, Изабель чувствовала, как тяжело дышит и покрывается холодным липким потом. Она отчаянно пыталась успокоиться. Закрыла глаза и принялась считать в уме простые числа, одновременно с этим бесшумно и очень медленно отходя от тонкой стены, разделяющей тронный зал и пока еще безопасный застенок. Уперевшись в стол, девушка молилась, чтобы это укрытие не обратилось ее же могилой, пока пульс неистово шумел в висках.
Она не увидела, как Присцилла наконец отрывается от мертвого отцовского тела. Как с упоением задирает голову, наслаждаясь временным чувством насыщения, пусть даже кровь озлобленного и напуганного папаши была противной и горькой на вкус. Это не важно, ведь сама ситуация была донельзя сладка. То был вкус ее изощренной мести, и Присцилла, как прирожденный гурман, смаковала его.
Вытолкнув из-под себя покойника, Присцилла развалилась на еще теплом троне. Блаженствуя, она облизывала перепачканные губы и ладони, а еще с предвкушением воображала свою коронацию и свадьбу с верховным протектором. Хотел он того или нет, ему придется слушать свою королеву.
* * *
Опьянение от только что выпитой крови постепенно сходило на нет. Чувства Присциллы вновь обострились. Из вентиляции вдруг начал доноситься тошнотворный запах рыбного пирога – надо бы убить кухарку, раз стряпает подобную мерзость. Эта вонь казалась очень сильной, заглушающей прочие запахи, но в ней затерялось и что-то еще…
Присцилла широко распахнула глаза и резко выпрямилась, принюхиваясь. Ей пришлось напрячься, чтобы вычленить новый, едкий, совершенно неестественный для дворца запах: запах хвойного леса. Он настораживал. Словно им пытались что-то или кого-то скрыть.
Спрыгнув с трона, Присцилла медленно двинулась вперед. Вытянув шею, она шумно втягивала носом воздух, наполняя легкие до отказа. Эта лживая хвоя определенно что-то маскировала. Что-то мучительно знакомое и такое ненавистное…
Повисшая тишина пугала Изабель больше, чем что-либо. По-прежнему не издавая ни звука, зажимая рот двумя руками, она никак не могла перестать дрожать.