Начало

Глава 15

Звезды… Звезды в ночном небе над морем (коли не штормит) – вот одна из немногих отдушин для Семёна, что позволяют ему держаться, не скатываясь в черную, безразличную скорбь. Ведь ночью гребцов заставляют работать веслами лишь в исключительных случаях, в основном же галерные рабы по ночам спят… Но если стоит ясная погода, Семён всегда пытается урвать хоть небольшой кусочек ночи прежде, чем провалиться в морок сновидений.

И сегодня именно такая ночь – ясная, теплая, без всякой качки. Разве что луна отправилась на перерождение, но это и к лучшему, «солнце мертвых» Орлов никогда не жаловал.

А вот когда смотришь на непроглядно черный небосвод, украшенный лишь серебром звезд, россыпь которых столь ярко светит в небе именно над морем… В эти мгновения душу невольно наполняет благоговейный трепет перед величием Творца, создавшего столь совершенную красоту! В эти мгновения можно даже позабыть, что угодил в неволю, что вся твоя жизнь – на гребной скамье, прикованным к галерному веслу. И в эти мгновения кажется, что твоя молитва, устремленная к Небесам, все же достигнет Создателя, и всемилостивый Господь ответит не нее, дарует освобождение от рабских оков и спасение из полона магометан.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

Семён с детства знал совсем немного молитв – но теперь с жаром повторял их одну за другой каждую ночь. Чтобы после сбиться на столь же жаркую мольбу, обращенную к Богу, – когда слова идут из самого сердца, а ты сам словно бы беседуешь с Творцом. Вот и теперь, отчитав все, что помнил, Орлов горячо взмолился:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! Помоги нам с Петром и Дарганом, и прочими полоняниками освободиться из полона турецкого! Помоги обрести свободу! Помоги, пожалуйста, помоги…

В очередной раз в голову закралась мысль дать обет – если Господь освободит его, то постричься в монахи. Федор когда-то слышал о том, что оказавшиеся в самых безвыходных ситуациях воины давали такие обеты – и ведь выживали! Как, например, во время «Азовского сидения» казаков, когда турки обложили крепость несметным войском и разрушили все ее укрепления из больших пушек и мортир. Так, что от старого замка фрязей остались лишь каменные завалы да наспех насыпанные донцами земляные валы. Многие казаки тогда дали обет постричься в монахи, коли уцелеют. И ведь не было среди них малодушных, кто отказался от своих слов, когда турки все же сняли осаду.

Но сам Семён все никак не решался дать подобный обет, ведь однажды он уже пообещал себе воздать поганым за все те лишения и скорби, что натерпелись русские люди от татар и турок! Впрочем, разве можно просить Господа о помощи и милости, коли сам замыслил месть? Нет, это лицемерие и обман… А потому, в очередной раз обратившись к Богу с горячей мольбой, Орлов по наитию попросил:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! Господи, помоги мне освободиться из полона. И тогда я положу жизнь свою на то, чтобы выручать добрых христиан из полона магометанского! Буду выручать из неволи подобных мне несчастных. И не пожалею живота своего за то доброе дело! Услыши мя, Господи, и помилуй! Обет даю – коли выберусь из турецкой неволи, буду спасать полоняников, покуда жив!

– Что, опять молишься, урус?!

Ахмед подкрался к Семёну едва слышно – так, что погрузившийся в молитву гребец не смог заприметить турка. Впрочем, вору и положено красться так, чтобы его не слышали.

Орлов, не желая обострять, коротко и правдиво ответил, надеясь, что вредный осман от него отстанет:

– Молюсь.

Но похоже, надежды Семёна были напрасны. Неестественно веселый (неужели еще не все запасы мака выкурил в плавании?) Ахмед коротко хохотнул – после чего ядовитым, полным презрения голосом принялся напыщенно вещать:

– Ты неправильно молишься, урус, потому-то Аллах тебе и не помогает. Тебе нужно принять ислам, вот тогда твои страдания окончатся. Думаешь, Ахмед всю жизнь был Ахмедом? Нет! Я родился в валашском княжестве, и родители крестили меня, нарекли Александром. И я также был галерным рабом, так же, как ты! Но теперь я свободен, и жизнь моя напоминает сладкий мед. По сравнению с твоей участью, урус, так точно сладкий мед!

Ахмед с издевкой хохотнул, легонько пнув Семёна в плечо носком загнутого тапка-бабуши. Орлов даже не заметил – в неволе чувство собственного достоинства давно уже перестало его волновать, и гордость осталась позабыта. А пинок – что пинок? Это не удар кнута, плюнуть и растереть!

Зато признание Ахмеда крепко разволновало Семёна. Последний, к слову сказать, внешне вылитый осман – чернявый и кареглазый, столь сильно загоревший на солнце, что от природного турка и не отличить. Конечно, Орлов знал, что среди осман на флоте хватает и принявших ислам греков, и албанцев, последние особенно охотно шли в абордажные команды, тот же Юсуф – албанец. Бывший рейтар даже как-то предположил, что этот народ имеет особое расположение к мореходству – и был весьма близок к истине: горцы-албанцы сохранили древние пиратские традиции иллирийцев, будучи их потомками. Знал Семён и о янычарах – отборных пешцах османской рати, воюющих в правильном строю и сильных огненным боем. Да и в ближнем бою, говорят, янычары яростно рубятся с врагом, не считаясь с потерями.

В сече с отборной турецкой пехотой Орлову сталкиваться не доводилось, не успел. Но во время перехода через Перекоп видел их. Вроде вои, как вои, разве что облачены в одинаковую одежку (ровно стрельцы, ага), и сабельки у них странные – короткие и с изогнутым внутрь лезвием, да без гарды, ятаганами называются.

Но главная особенность турецких янычар заключалась в том, что корпус их изначально набирался из детей-христиан покоренных народов, и что долгое время последним запрещали иметь детей. Вот сам Семён только диву давался: неужто те еще, прежние янычары могли позабыть о доме и родных, о семьях, с коими их разлучили? Неужто смогли простить туркам, что их силком обрезали, заставив отказаться от света истинной христианской веры? Сам Семён на месте такого янычара развернул бы оружие против осман при первом же удобном случае.