Начало

Глава 10

В шатре командующего русской ратью было не протолкнуться – Алексей Никитич собрал всех старших офицеров, включая голов стрелецких приказов, солдатских полковников, а также приближенных казаков гетмана Беспалого. Ну и, естественно, соратников-князей. Так что, хоть ночь и была прохладной, в шатре было душновато и мрачно, несмотря на множество лучин, чей мягкий свет танцевал на стенках из плотной ткани, отбрасывая причудливые тени, будто бы оживающее в полумраке.

– Ну что, братцы? Надо решаться.

Только что царивший в шатре разноголосый гомон стих, и вперед вышел князь. В походе Алексей Никитич предпочитал простую и удобную одежду, не отличаясь богатством выделки и кроя кафтана от других офицеров. Но командующего было сложно с кем спутать, в Трубецком чувствовались особая внутренняя сила и отточенный опытом множества сражений ум полководца. А еще воля человека, способного принимать сложные решения в сложных обстоятельствах.

Взгляды присутствующих обратились к Трубецкому, и каждый офицер отметил про себя, как почернел, осунулся воевода в последние дни. Несмотря на успешно проведенное с мятежными черкасами сражение, завершившееся едва ли не полным разгромом Выговского, князя сильно подкосила весть о казни увечных русских пленников и Семёна Пожарского. Горечь о гибели вверенных ему солдат и верного соратника наслоилась на чувство глубокой вины, ведь Трубецкой сам поставил во главе сводного кавалерийского полка двух наиболее жестких, агрессивных и деятельных воевод. А значит, и вся вина за разгром и гибель множества ратников и полон выживших – на Трубецком.

Еще горше было осознавать, что главной причиной разгрома русской кавалерии стало отсутствие правдивых сведений о численности войска мятежного гетмана, о присоединении к нему главных сил крымской орды. В том, что он не сумел наладить разведку в достаточной степени для того, чтобы выявить приближение многочисленной татарской конницы, Алексей Никитич также винил лишь себя.

Ведь знай о хане, то ведь и сражение провел бы иначе…

Иного другого совестливого человека эти мысли бы привели к черному унынию, самокопанию, бесконечной скорби, затмевающей разум и лишающей способности здраво мыслить. Но, похоже, истинная сила и истинный талант полководца проявляются именно в поражении – Трубецкой не позволил себе раскиснуть, потерять бразды правления ратью. Да, сердце его невыносимо скорбит! Но острота ума, как кажется, приобрела так и вовсе бритвенную силу.

Первым голос подал князь Куракин, озвучивший очевидные, в общем-то, вещи:

– Царь-батюшка послал нас на мятежного гетмана усмирить правобережных черкасов да лишить изменника булавы. Покуда ничего этого мы сделать не смогли.

Уже преклонных лет воевода с неодобрением взглянул на князя Трубецкого из-под седых кустистых бровей. Окольничие Пожарский и Львов служили под его началом, и когда обоих воевод бросили на татар, Григорий Семёнович был против подобного назначения. Был против, но ничего не сказал Трубецкому, за что ныне также винил себя.

Вот только разные люди справляются с чувством вины по-разному. Кто-то усилием воли заставляет себя действовать и хоть что-то исправить, а кто-то ищет себе оправдание и спасается от угрызений совести тем, что перекладывает чувство вины на других.

Вообще-то, князь Куракин был заслуженным воеводой. Он лично принимал участие в приведении к присяге сибирского царевича Алгина Кучумова и касимовского царевича Сент-Бурхана Араслановича, и много лет неустанно трудился над защитой южнорусских границ-украин от набегов крымских татар. И ведь с каждым годом он все более укреплял как Белгородскую засечную черту, так и Слобожанщину, возводя крепости, засеки, валы.

Ведал князь и распределением детей боярских, стрельцов да городовых казаков, помогал формировать драгунские полки в порубежье. Он любил своих воинов, берег их как зеницу ока, в боях предпочитал действовать осторожно, наверняка, сберегая жизни ратников. И, пожалуй, именно поэтому так остро воспринял потери рейтаров, тульских да рязанских детей боярских. Ведь князь также хорошо понимал, что нехватка опытных кавалеристов оголит границу, позволит татарам действовать куда более уверенно и нагло. И, пожалуй, был совершенно прав в подобной оценке.

Вот только столь непривычное для осторожного воеводы желание разгромить Выговского и крымского хана за компанию никак не увязывалось со здравым смыслом и реальными возможностями русской рати. Прошедший до того вечерне-ночной бой завершился победой во многом потому, что сами крымчаки в сече не участвовали. В противном случае удалось бы разве что отбросить черкасов от стен лагеря, но и только. Случись сражение днем, и пеших преследователей татары загнали бы обратно в гуляй-город. А оставшейся еще русской коннице так и вовсе грозила бы участь ратников, угодивших ранее в засаду крымчаков.

На что тотчас обратил внимание князь Ромодановский, негромко, но веско бросивший:

– Григорий Семёнович, мы все скорбим о потерях, а Семён Пожарский был не только твоим другом, но и моим. Но действительность такова, что перейти реку и разбить врага в поле мы не сможем, да и ворог не дурнее нас. Больше через броды не пойдут. Те броды, что мы прикрыли. А так татарва сейчас найдет еще какую переправу в верстах десяти-пятнадцати от нас, зайдет нам в тыл, отрежет поставки пороха, пуль и еды – и все. На этом русская рать кончится.

Князя Ромодановского, героя первого дня битвы, собравшиеся в шатре офицеры поддержали одобрительным гулом, но Григорий Семёнович не удержался, вспылил:

– Так что мы теперь, сбежим, поджав хвост?! Нужен бой, нужно разбить врага еще раз! Если сами черкасы реку не переходят, нужно заманить их на брод ложным ударом и ложным отступлением!

– Григорий Семёнович, а кого на убой отправим, а? Ты назови сразу имя полковника, чей шквадрон пойдет через реку под огнем с шанцев Выговского. Сразу назови, да не забудь в глаза посмотреть! Ибо его шквадрон сгинет за просто так, не дурнее нашего ворог, все правильно Григорий Григорьевич сказал. Не поведутся татары да черкасы на ложное отступление, не полезут под огонь наших пушек.

Трубецкой осадил князя Куракина – после чего, как на духу, выпалил: