Страница 58 из 163
Ситуация становилась все более странной. По всему выходило, что театральная труппа могла быть замешана в истории с убийством плотнее, чем ему представлялось. А значит, и простая (по смыслу, а не исполнению) задачка доказать виновность или невиновность Несвицкого и тактично отойти в сторону усложнялась новыми действующими лицами. И черт бы с ней, со сложностью. Это означало, что Лидии может грозить куда большая опасность! В идеальном мире ей стоило бросить свои игры в детективов и не приближаться к труппе, да только переубедить ее теперь, когда они в ссоре, стало практически невозможно. Сказать Ираиде Дмитриевне? С высокой вероятностью она решит, что он лишь пытается расстроить планы мадам Шевалдиной о браке между князем и Лидией. Предупредить Новикова и Сидорова? Это лишь распылит силы следствия. Нет, для начала необходимо было убедиться, что его подозрения оправданны. А значит – найти человека, который помог бы ему разобраться в театральных хитросплетениях. Среди знакомых Фалька таковых не водилось, однако доктор представлял, к кому стоит обратиться, чтобы их найти.
Спустя двадцать минут Василий Оттович уже подходил к станционной площади. Как он и ожидал, искомый человек нашелся сразу. Седовласый и длиннобородый старик, в штопаной шинели, несмотря на теплую погоду, сидел на заботливо вынесенном к обочине дороги стуле и следил за суматохой вокруг станции своими бледными глазами. Звали его Фома Михайлович Аксенов, был он отставным железнодорожником, последние годы службы отдавшим во благо станции Зеленый луг. Даже выслужив пенсион, он продолжал присматривать и за вокзалом, и за деревней, а потому знал в лицо и по адресу каждого дачника, приезжавшего не первый год.
Завидев Фалька, он приветственно приподнял фуражку и улыбнулся.
– Василий Оттович, вижу, вы торопитесь сюда не просто справиться о моем здоровье!
– Правда ваша, Фома Михайлович, – ответил доктор. – Но здоровье тоже запускать не следует. Давно не заглядывали по вторникам.
– А чего мне заглядывать? Таблетки да микстурки есть. Хожу сам. Нового ничего не заболело, а старое я как-нибудь переживу. Не сомневайтесь, Василий Оттович, докторов я не боюсь, да и жить мне еще не надоело, так что захвораю – приду. А теперь рассказывайте, чего случилось, дюже интересно. Опять следствию помогаете, вместо того чтобы людей лечить?
Фальк рассмеялся:
– Людей я тоже лечу. А пришел я к вам действительно за помощью. Слыхали, верно, про вчерашний спектакль?
– Слыхал, конечно! Только о нем сегодня и болтают. Своими глазами не видал – не понимаю я всех этих плясок на подмостках. Вот балаганы – это наше, это народное… – рассуждал Аксенов, а сам хитро искоса поглядывал на доктора глазами куда более умного человека, чем пытается казаться.
– Нет, Фома Михайлович, балаганы мне без надобности, – сказал Фальк. – А вот найти бы кого-то, кто в театре разбирается, чтобы всех знал и рассказать мог.
– Разбирался, значит, – задумался Аксенов. – Приятель ваш по теннису, Васильев, мог бы. Но он съехал. В Павловск, говорят.
– Да, знаю, он заходил попрощаться, – кивнул Фальк. – Иначе бы вас беспокоить не стал.
– Да разве ж это беспокойство, – отмахнулся Фома Михайлович. – Есть, знаете, еще одна мыслишка. Да только не нравится она мне…
– Это почему?
– Потому что отправлю я вас, Василий Оттович, считай, в адскую пасть, – серьезно ответил Аксенов. – Да к тому же вам знакомую…
Глава четырнадцатая
Наших бедных дачников совсем заели актеры-любители! Эти несчастные маниаки не пощадили бы, кажется, и девственных лесов, если бы проезд туда и обратно стоил не дороже 30 коп. Всюду следуют за человеком с настойчивостью крыс и тараканов.
А. П. Чехов, 1883 год
Следующие три дня Лидия, как прилежная ученица, ходила в охотничий домик на репетиции. Погода стояла отменная, а потому сценки из «Месяца в деревне» разыгрывали прямо на свежем воздухе, отчего сие занятие казалось скорее детской забавой, чем серьезной подготовкой к спектаклю.
Впрочем, Богомольцев-Донской пристально следил за тем, чтобы актеры чересчур не расслаблялись. Понаблюдав за ним, Лидия признала, что все высокие оценки, что давали режиссеру окружающие, оказались заслуженными. Сергей Анатольевич держался с актерами холодно, но не высокомерно. Свое видение он объяснял с величайшим тщанием, однако каким-то чудом делал это понятно и не занудно. Для каждого актера он находил какой-нибудь полезный совет, критиковал строго, но по делу, и вообще выглядел исключительно погруженным в процесс. Лидии хотелось бы верить, что все режиссеры такие, но общение с новыми коллегами быстро развеяло эти наивные мечты.
Труппа подобралась разномастная – в основном из петербургских актеров, уже опытных, успевших послужить не в одном театре. Несомненными лидерами в ней слыли, конечно, Алеева и Чернов. Ольга Ивановна словно бы компенсировала режиссерское отсутствие высокомерия. Окружающие для нее существовали лишь в двух случаях – либо они играли с ней в сцене (в этом случае актриса виртуозно перевоплощалась, изображая любую эмоцию, которую требовал от нее Богомольцев-Донской), либо обязаны были ею восхищаться. Те, кто не годился ни для первого, ни для второго, ее внимания не удостаивались. Причем сила ее гипнотического таланта была настолько велика, что часть труппы слепо следовала ее капризам, в том числе – и в отношении к людям.
Так, несчастный Федор Осокин состоял при ней кем-то вроде пажа или рыцаря печального образа, готовый услужить в любую секунду, но при этом недостойный похвалы даже мимоходом. Оттого и некоторые актеры, костюмеры и даже работники сцены звали его исключительно Феденькой и относились будто к несмышленышу. Надо ли говорить, что бедного Осокина это невероятно задевало?
Чернов, вопреки всей антипатии, вызванной их первой встречей, открылся Лидии с новой стороны. Да, он мог вести себя развязно, но при этом был со всеми дружелюбен, профессионален и не позволял себе и десятой доли того, на что была способна Алеева. Федора он вообще непритворно поддерживал и хвалил при каждом удобном случае, словно гордый отец. Когда Лидия набралась смелости и спросила Марка Евгеньевича, отчего он так добр к Осокину, тот ответил:
– Ах, Лидия Николаевна, отдав театру столько лет, сколько я – ужасно много, на самом деле, только это, тс-с-с, между нами, – начинаешь видеть настоящий талант. И ценить, конечно…