Страница 72 из 142
Глава 24
Они прибыли на рассвете.
Палачи из Земли Мёртвых неспешно двигались по коридору. Концы их перепончатых крыльев, обтянутых кожей, были сложены за спинами, а когтистые края волочились по полу. На каждом из них был надет капюшон.
Взгляд Найи метнулся к палачу, державшему серебряную цепь, и проследил её путь до другого конца, затянутого на шее отца, словно ошейник на собаке. Божественная реликвия в руках Кассиана, обладающая силой сковывать божество.
Его вели в Морос.
Обжигающая волна паники ударила в кровь.
Этого не может быть.
Гвоздика с розовыми лепестками, торчащая из-под платья Миры, ярко-зелёный стебель, проросший прямо из её груди, — всё это было осязаемым доказательством того, что отец нарушил правила заточения.
Сколько раз Мира пыталась вырвать цветок из своей кожи и с яростью наблюдала, как он прорастает вновь? Казалось, Найя даже не догадывалась об истинной силе отца. Он не только ударил Миру — он оставил ей отметину, которая будет напоминать о нём вечно.
Найя смотрела, как Мира наблюдает за отцом с другого конца коридора, не выказав ни капли эмоций. Тройняшки стояли рядом с ней, на их лицах не было ни тени горя или скорби.
Найя прикусила язык, и рот наполнился металлическим привкусом. Впервые вкус крови был даже приятен. Он отвлекал от зияющей дыры в груди.
Острые края Рен впивались в кожу ладони. В памяти развернулась бесконечная, безрадостная дорога — без отца, без партий в шахматы, без долгих прогулок по саду и отдыха в их любимой бухте.
— Ч-что происходит? — Голос Финниана дрожал у самого плеча Найи.
Она стиснула зубы. Глаза наполнились слезами, но она смахнула их, твёрдо решив запечатлеть в памяти образ отца. Ни одного цветка в его гладких, чёрных как смоль прядях. Живое сияние его ауры померкло, как у увядшего бутона.
Полы его изумрудного халата волочились по хрустальному полу, когда он приблизился к тому месту, где стояли Найя и Финниан.
Найя сделала шаг навстречу.
Один из палачей зарычал. Повернув капюшон в её сторону, он парализовал её страхом, заставив тело застыть на месте.
Отец остановился и дёрнул за цепь. Палачи замерли. Один из них проворчал что-то. Отец коротко кивнул.
Он перевёл взгляд с Найи на Финниана.
— Берегите друг друга. Обещаете?
Его слова были как ножи, проворачивающиеся в сердце Найи.
— Ты не можешь нас оставить, — прошептала она.
Надломленная улыбка коснулась его губ.
— Обещаете мне, мои родные?
— Нет, отец. — Финниан, часто моргая, сделал шаг вперёд, качая головой. — Нет.
Палач дернул отца за ошейник, вынуждая идти.
Глаза отца блеснули тоской.
— Я люблю вас обоих.
Он выпрямился и продолжил свой путь по коридору. Двери дворца распахнулись, впуская серые оттенки бурного утра.
— Матушка! Что это значит? — закричал Финниан сквозь слёзы. — Сделай же что-нибудь!
Мира оставалась неподвижной, подобно статуям, которым поклонялись смертные.
Презрение исказило лицо Финниана.
— Ты не мать, а проклятие! — Он развернулся и бросился следом за отцом. — Отец, нет! Постой!
Малик материализовался прямо у него на пути, точно щелчок кнута, рассекающий воздух, и сбил Финниана с ног. Его тяжёлая ладонь обхватила голову брата, вжимая колено в середину его спины. Хрусталь под головой Финниана треснул. Трещины тут же заполнились вишнево-красной кровью.
Найя вскрикнула:
— Малик, остановись!
Брат повернул голову и посмотрел на неё через плечо. В его глазах вспыхнул зловещий свет, провоцируя её дать ему повод достать коллекцию разделочных ножей.
Не сказав ни слова, Мира развернулась — шорох её шёлкового платья скользнул следом, словно жемчужное облако, — и исчезла.
Отец переступил порог дворца, и Найю накрыло чувство полной беспомощности. Она оттолкнулась от пола, бросившись за ним, протянув руки, словно она снова была маленьким ребенком.
— Отец, нет!
В облаке дыма они исчезли.
Босые ноги Найи шлёпали по лужам, скопившимся на камнях, и она рухнула на колени. Дождь барабанил по плечам, стекая по волосам. В глубине моря загрохотал, откликаясь на зов кита, океан. Волны рябили заросли ламинарии, высокие стебли которой тянулись к поверхности. Они всегда росли туда, где пробивался солнечный свет.
Найя остро ощутила отсутствие отца, точно кто-то пробрался ей в душу и вырвал кусок сердца.
Она свернулась калачиком, прижавшись лбом к неровному булыжнику.
Душераздирающий крик вырвался из горла. У неё остались лишь воспоминания: свет его улыбки, всегда вытягивавшей её из тьмы; нежное касание его пальцев, когда он вёл её за собой.
Я люблю тебя, Найя, глубже, чем сама земля.
Она прижала Рен к груди — единственное, что осталось от отца.
Прошла неделя, и все эти семь дней Найя не покидала постели.
Джанна проскальзывала в комнату, как мышь, чтобы навести порядок и принести еду. У Найи не было желания есть.
Заключённая в плен собственного горя, Найя чувствовала, как время растягивает секунды, превращая их в дни. Она была убеждена, что агония никогда не закончится, лёжа под тонким ароматом лаванды, исходившим от постельного белья.
Череда событий застыла в её мыслях: значение кулона, вспышка ярости Миры, трагическая гибель Алке, её отчаянная попытка одолеть Миру и участие отца. В конечном счете, именно её решение атаковать Миру стало причиной его вмешательства. Из-за неё отец ушёл.
Когда Найя окончательно изматывала себя тяжёлыми думами, она сдавалась сну.
Пока в дверь не постучали.
Джанна подошла к кровати:
— Леди Найя, я знаю, вам тяжело, но лорд Финниан не возвращался во дворец уже семь дней.
Слова окатили Найю ледяной водой, и она сбросила одеяла.
Ощущая дезориентацию, она моргнула, осознав, что совсем забыла о Финниане.
Босые ступни шлёпали по холодному полу, вина пульсировала в висках. Утро было свежим, золотым.
Водоём. Она знала — Финниан там.
Найя пробиралась через джунгли; жужжание насекомых и щебетания птиц резали слух. Она не замечала, что выбежала из дворца босиком, пока не наступила на острый камень, торчащий из земли. Липкая кровь, покрывшая ступню, заставила её поморщиться, но она не обратила внимания на травму.
К тому времени, как она вышла к сверкающему водоёму, небольшая боль утихла.
Финниан сидел на корточках в том самом месте, где раньше стояла клетка Алке, повернувшись к ней спиной.
Найя заколебалась:
— Финни?